Я не ликовала.

Я стояла во дворе пятиэтажки, смотрела на освещённое окно, где осталась старая женщина, которая всю жизнь ждала этого стука в дверь, — и чувствовала только усталость и какую-то серую пустоту. Победа была.Радости не было .

Игорь вышел следом. Встал рядом. Молча. Не лез с поздравлениями, не говорил «ты молодец», не лез вообще — просто стоял рядом, большой и тёплый, в трёх шагах, как обещал, и эти три шага были и близко, и невыносимо далеко.

— Поздравляю, — сказал он наконец. — Ты его взяла. Сама. Я только спину прикрыл.

— Знаю, — сказала я.

— Это была твоя победа.

— Знаю, — сказала я. — Только почему-то онане греет .

Он помолчал.

— Победы не греют, — сказал он. — Греютлюди . Я это поздно понял. Лет в тридцать пять примерно. Стою вот, учусь.

И я посмотрела на него — на человека, который меня предал и спас, который отдал мне дело и прикрыл спину, который спросил «можно?» и сдержал слово, — и поняла, что самая трудная засада у меня ещё впереди.

Засада на собственную гордость.

Потому что аферист был взят. Дело закрыто. А вот что делать с человеком, который сидел рядом в моей машине и был одновременно моей самой большой обидой и моим самым большим счастьем, — этого ни в одном протоколе, ни в одной книжке с собачкой на обложке не написано.

Это мне предстояло раскрыть самой.

И впервые в жизни яне знала, с чего начать расследование .

Глава 28. Военный совет

Варя

Меня похитили в третий раз за эту книгу, и на этот раз я даже не сопротивлялась. Видимо, привыкла. Человек ко всему привыкает — к засадам, к ножу у горла, к тому, что Жанна врывается в твою жизнь, как ледокол, и увозит тебя неизвестно куда под предлогом «надо поговорить, деточка».

«Поговорить» оказалосьвоенным советом .

Меня привезли к Соне — туда же, где когда-то были «смотрины», только теперь без Игоря, без мужчин вообще, в чисто женском составе. Жанна, Ева, Полина, Соня. Четыре женщины, накрытый стол, бутылка вина и лица людей, которые собрались не пить, а Спасать Положение. Я узнала эти лица. Я сама с таким лицом прихожу на допрос, когда точно знаю, что подследственный расколется, просто ещё не знает об этом.

— Так, — сказала Жанна, разливая вино и не спрашивая, буду ли я. — Рассказывай, что у вас стряслось с Игорем. Только подробно. С самого начала. Я взяла отгул.

— Ничего у нас не стряслось, — сказала я.

Четыре пары глаз посмотрели на меня с одинаковым выражением. Выражение говорило: «деточка, ты сидишь за столом с тремя женщинами, которые читают людей, и одной, которая вообще следователь покруче тебя; кого ты решила обмануть?»

— Ладно, — сдалась я. — Стряслось.

Игорь

Меня тоже похитили. Хотя слово «похитили» к мужчинам, кажется, не применяют — у мужчин это называется «Глеб позвал в гараж посмотреть машину».

Машину мыне смотрели . Машина стояла в гараже как предлог, накрытая чехлом, и за весь вечер к ней никто не подошёл. Вместо машины был стол, на столе — бутылка чего-то крепкого, и три человека, которые смотрели на меня так, как смотрят на сапёра перед разминированием: с уважением и лёгким опасением, что рванёт.

Глеб. Кирилл. Артём. Мужская половина этой невыносимой банды.

— Садись, — сказал Глеб, разливая. — Разговор есть.

Я сел. Я знал, что будет разговор. Я просто не знал, что у мужчин этой компании «разговор» — это когда наливают, долго молчат, а потом один из них говорит одну фразу, от которой тебе становится яснее, чем от часа разговоров с кем угодно ещё.

Мы выпили. Помолчали. Я ждал.

— Ты, — сказал наконец Глеб, —дурак .

Я отметил, что начало многообещающее.

— Спасибо, — сказал я. — Содержательно.

— Сейчас будет содержательно, — пообещал Глеб. — Кирилл, наливай. Это надолго.

Варя

Я рассказала им всё.

Про папу, который снял меня с дела через Седых. Про то, как Игорь объединился с папой. Про «решать за неё придётся нам». Про то, как я сказала «уходи». Про торговый центр, нож, и как он пришёл, хотя я написала «не приходи», и спас меня. Про засаду у матери и его «можно?». Про то, что я взяла афериста, победила — и не чувствую ничего, кроме серой пустоты.

Я говорила долго. Они слушали. Это, между прочим, редкое умение — слушать, не перебивая, а они умели, все четыре, потому что все четыре прошли через свои такие истории и знали цену чужой.

Когда я закончила, повисла тишина.

Первой заговорила Ева.

— Значит так, — сказала она. — Давай я переведу то, что ты сейчас рассказала, с языка гордой следовательницы Ворон на человеческий. Можно?

— Попробуй, — сказала я.

— Ты влюбилась, — сказала Ева, загибая пальцы, —впервые в жизни по-настоящему. Испугалась до полусмерти, потому что для тебя любовь равно слабость равно клетка равно стать как мама при твоём генерале. Нашла повод сбежать — он его, надо признать, любезно предоставил, дурак. И теперь сидишь, гордая и несчастная, держишь оборону от единственного человека, который тебя по-настоящему видит, и называешь это «принципами». Я ничего не упустила?

Я открыла рот. Закрыла. Это было так точно, что даже обидно.

— Ты упустила, что он реально меня предал, — сказала я. — Это не выдумка. Он договорился с папой за моей спиной.

— Договорился, — кивнула Полина мягко. — Это правда. Он был неправ. Но, Варя… можно я спрошу одну вещь? Он сделал это, потому что считает тебя глупой и неспособной? Или потому, что до смерти боялся тебя потерять?

И вот тут я задумалась. Потому что это были, как сказал бы один знакомый мне сухарь,две совершенно разные фразы . Просто звучат одинаково.

Игорь

— Содержательно, значит, так, — сказал Глеб, выпив. — Я тебе год назад сказал, что свобода — это переоценённая ерунда, помнишь? Нет, погоди, это ты мне сказал. Или я тебе. Неважно. Кто-то кому-то сказал, и оба оказались дураками, просто в разное время.

— Глубокая мысль, — сказал я.

— Слушай дальше. — Глеб налил. — Ты сделал классическую ошибку нашего с тобой типа. Ты решил уберечь её, как умеешь, — закрыть собой, спрятать, вынести из-под удара. Ты ведь так привык. Я тоже так привык. Мы все, — он обвёл рукой Кирилла и Артёма, — в той или иной степени так привыкли. Думаем, что любить — значитзащищать . А потом удивляемся, почему та, кого мы так старательно защищаем, смотрит на нас, как на тюремщиков.

— Я хотел как лучше, — сказал я.

— Все хотели как лучше, — сказал Кирилл, подавая голос впервые за вечер. — Статистически «хотел как лучше» — причина девяноста процентов разрушенных отношений. Вторые десять — «забыл годовщину». — Он подумал. — Хотя «хотел как лучше» иногда включает в себя «забыл годовщину», так что выборки пересекаются.

— Кирилл, — сказал Глеб. — Не сейчас с процентами.

— Я помогаю, — обиделся Кирилл.

Артём, который весь вечер молчал и смотрел в свой стакан, вдруг сказал — тихо, но так, что мы все обернулись:

— Я когда-то чуть не потерял Полину. Знаешь почему? Потому что думал, что лучше знаю, как ей будет хорошо. Решал за неё. Из любви, конечно. Всё из любви. — Он покрутил стакан. — Любовь —паршивое оправдание . Самое удобное и самое паршивое. Под него можно подвести что угодно, даже то, что человека душит.

В гараже стало тихо.

— И что ты сделал? — спросил я. — Чтобы вернуть.

— Перестал решать за неё, — сказал Артём. — Просто перестал. Это, оказалось, самое трудное, что мужчина моего склада может сделать. Труднее, чем закрыть собой. Закрыть собой — это легко, это инстинкт. А вототойти и дать человеку самому — это против всего, как мы устроены. Но только это и работает.

— Отойти, — повторил я.

— Не уйти, — поправил Артём. —Отойти . Стоять рядом. Но не впереди. И не вместо.

Я молчал. Потому что я уже это сделал — там, у материнского подъезда. Встал в трёх шагах сзади. Спросил «можно?». И это сработало — на захвате. Но я не знал, работает ли это на всё остальное. На то, что между нами. На то, что я сломал.