Как поцелуй, гражданка В. Давайте называть вещи своими именами, вы же это любите. Вы его поцеловали. Долго. С чувством. И вам понравилось. И — вот это самое страшное место протокола — вы бы сделали этоснова .

Я застонала и накрылась подушкой.

Под подушкой лежала книжка с собачкой на обложке. Я достала её, открыла наугад — нужен был совет от профессионала, — и попала на сцену, где героиня тоже целовала следователя в самый неподходящий момент. «Это была ошибка, — думала героиня. — Прекрасная, непоправимая ошибка».

— Спасибо, Дарья, — сказала я книжке. — Очень помогла. Прямо вынула из меня душу и положила на страницу.

Книжка скромно умолчала, что делать дальше. Книжки всегда умалчивают самое нужное. Как и мужчины.

Потому что — и это была вторая катастрофа дня — Игорь молчал.

Со вчерашнего вечера. Ни звонка. Ни сообщения.

Ничего.

Я, разумеется, тоже не писала — потому что я уже сделала первый шаг (см. выше, подъезд, ворот, позор), и теперь, по всем законам жанра, божеским и человеческим, шаг был за ним. Я своё отшагала. Я отшагала за весь следующий год вперёд. Теперь его очередь.

Он не шагал.

И я, взрослая женщина, следователь, гроза Гнидиных, провела первую половину дня, занимаясь тем, чем занимаются шестнадцатилетние: я смотрела на телефон. Клала его экраном вниз. Брала снова. Проверяла, не отключился ли звук. Звук не отключался. Телефон работал прекрасно. Молчал тоже прекрасно.

— Это унизительно, — сказала я телефону.

Телефон промолчал, солидарно с Корсаковым.

К обеду я взяла себя в руки тем единственным способом, которым умею, — закопалась в дело. Дело меня ещё ни разу не предавало. В отличие от собственного рта.

А по делу у меня, между прочим, был прорыв, и я чуть не забыла о нём за всей этой подростковой трагедией с телефоном.

Мать. Зинаида Павловна. Третий этаж. Болеет. Сын приезжает «раз в сто лет, ирод».

Это была не просто зацепка. Это былключ . Потому что мой аферист — человек без лица, без имени, без настоящего адреса, скользкий, как намыленный угорь, — имел одну-единственную точку, которую не мог подделать. Больную мать в пятиэтажке. К ней он не приезжал «Артуром-виноделом». К ней он приезжал собой. А «собой» — это и есть то, что я ловлю.

Мне не нужно было ловить десять его масок. Мне нужно было дождаться его у одной двери, к которой он приходит без маски.

Это было красиво. Это было профессионально. Это было — чего уж там — прямо как в книжке, где сыщица вычислила оборотня по тому, что он каждое полнолуние навещал могилу матери. (Оборотень оказался сентиментальным. Они часто сентиментальные, злодеи. Это, кстати, их и губит.)

Я разложила план. Хороший план. Без дыр.

В нём была только одна проблема, и проблема была ростом под два метра.

Потому что и для свиданий-приманок, и для будущей засады у материнского подъезда мне снова нужен был человек, который умеет ждать в темноте, не выдавая себя.

То есть мне снова был нужен Игорь.

А Игорь молчал. А я ему звонить не могла — потому что если я ему сейчас позвоню, он подумает, что я звоню не по делу. А я звоню по делу! По чистому, профессиональному делу! Просто это дело по случайному совпадению требует присутствия человека, которого я вчера поцеловала в подъезде и который с тех пор молчит, как партизан на допросе!

Я ходила по квартире кругами и вела сама с собой переговоры, как опытный кризисный психолог с захватчиком заложников.

— Ты позвонишь ему по делу, — говорила я себе. — Сугубо по делу. Деловым голосом.

— Он решит, что это предлог, — отвечала я себе.

— Это и есть предлог!

— Вот именно!

Я проиграла эти переговоры сама себе вчистую. Обе стороны остались недовольны.

Спас меня, как ни странно, он.

В три часа дня телефон наконец ожил. Я бросилась к нему с достоинством пантеры и выдержкой школьницы, посмотрела на экран — и увидела одно слово.

«Вторник?»

Всё. Одно слово. Вопросительный знак. Гений эпистолярного жанра.

И ведь по делу — не подкопаешься. Вторник у нас рабочий: вторник — день, когда мой аферист выходит на охоту, и у меня на этот вечер назначена очередная встреча с «Артуром». То есть «вторник?» означало буквально: «у тебя свидание с фигурантом, я снова страхую?» Чистая работа. Ни слова лишнего.

Я смотрела на это «Вторник?» и понимала сразу несколько вещей.

Первое: он не пропал. Он думал. Молчал и думал — он всё делает молча, я уже знаю.

Второе: он сделал шаг. По-своему. По-корсаковски.

Не «нам надо поговорить», не «давай обсудим вчерашнее» — а «вторник?», что на его языке, я уже начинала понимать этот скупой диалект, означало: «я никуда не делся, я рядом, и я по-прежнему с тобой в одной машине, в одном деле и, кажется, в одной истории, просто не умею про это словами, поэтому давай через дело — дело это то, в чём мы оба смелые».

Третье, и главное: я расшифровала «вторник?» как объяснение в чувствах — и это означало, что я окончательно, бесповоротно пропала. Потому что нормальный человек видит в «вторник?» вопрос про вторник. А я увидела целое признание. Влюблённый следователь — это профессиональная катастрофа. Я начинала читать уликив свою пользу .

Я набрала ответ. Стёрла. Набрала снова. Стёрла. Боже, я редактировала ответ из одного слова, как будто от него зависел приговор по особо тяжкому.

В итоге написала:

«Вторник. Заеду за тобой. За руль не пущу».

И, выдохнув, добавила, потому что не смогла удержаться, потому что я Ворон, а у Воронов вместо тормозов — то самое, что заменяет инстинкт самосохранения:

«И мы не будем обсуждать подъезд».

Ответ пришёл через минуту. Тоже короткий. Но я уже научилась читать его миллиметры даже в буквах.

«Не будем. Пока».

«Пока».

Я смотрела на это «пока» и улыбалась в пустой квартире, как дурочка, держа телефон обеими руками.

Потом спохватилась, что улыбаюсь, как дурочка, оскорбилась за себя, положила телефон экраном вниз — и продолжила улыбаться уже без телефона, что было, объективно, ещё глупее.

В тот вечер я записала в дело две вещи.

В рабочую папку: «Вторник — встреча с „Артуром“. Корсаков страхует. Параллельно — готовить засаду у матери (день вычислить по слежке: ездит бессистемно)».

И в ту, другую, внутреннюю папку, которая у меня в последнее время распухла так, что не закрывалась, — папку под грифом «не моё, списать на работу», в которую я складывала всё, что не хотела признавать:

«Списать на работу больше не выйдет. Дело о брачном аферисте официально переквалифицировано. Теперь это дело о том, что я, кажется, влюбилась в человека, который отвечает на поцелуй словом „вторник“ и считает это достаточным.

И самое позорное: мне этого достаточно».

Подшила. Закрыла папку.

Папка не закрылась. Слишком толстая стала.

Прямо как у того афериста — вычищено всё, кроме одной точки, которую не спрятать.

У меня этой точкой был двухметровый молчун, который пишет «вторник?» вместо «я тоже».

И, как и мой аферист, я очень надеялась, что по этой точке меня никто не вычислит.

Хотя меня, конечно, уже вычислила вся банда. И кот. И, кажется, золотая старушка с лавочки.

Все, кроме меня самой. Я держалась дольше всех. Профессиональная деформация.

Глава 13. Деловое предложение

Во вторник он заехал за мной в семь. Минута в минуту, как всегда, — этот человек, кажется, физически не способен на «плюс-минус».

И вот тут выяснилось, что между нами появилось кое-что новое. Кроме дела, афериста и привычной пикировки. Между нами появилсяпоцелуй , который мы оба договорились не обсуждать, — и который от этого занимал в машине столько места, что я удивилась, как мы оба ещё поместились.