— Здравствуйте, — сказала я, садясь.

— Здравствуйте, — сказал он.

И всё. Дальше — тишина. Не та уютная тишина, в которой мы молчали в засаде. Другая. Деревянная. Тишина двух взрослых людей, которые вчера (ну, позавчера) целовались в подъезде, а сегодня делают вид, что это случилось с какими-то другими, менее достойными людьми.

Я смотрела в окно. Он смотрел на дорогу. Оба — с прямыми спинами и каменными лицами, как два памятника самим себе, которым неловко стоять на одной площади.

— Хорошая погода, — сказала я.

Я. Сказала.Про погоду.

Я, Варвара Андреевна Ворон, которая на допросах ломает людей одним молчанием, заполняла паузу разговором про погоду, как девочка на первом свидании. Если бы меня сейчас видел папа, он бы наконец перестал переживать за мою личную жизнь — он бы понял, что переживать поздно, личная жизнь уже наступила и отшибла мне профессиональные навыки.

— Облачно, — согласился Игорь.

И на этом светская беседа двух мастеров слова исчерпала себя до самого ресторана.

В ресторане стало легче — потому что появилась работа, а на работе мы оба были собой.

Игорь сел в стороне, со своим вечным кофе, в роли скучающего водителя. Я заняла столик. И, надо сказать, расположение «грустного водителя» в зале меня уже не нервировало, а наоборот — успокаивало, как успокаивает знание, что у тебя за спиной стоит кто-то, кто поймает, если что. Я отметила это про себя и привычно занесла в распухшую папку «не моё».

«Артур» пришёл — отрепетированно, обаятельно, с цветами (одна роза, не букет; букет — это пошло и недорого выглядит дорого, а одна идеальная роза стоит как букет и кричит о вкусе; я мысленно поставила ему пятёрку за реквизит).

И в этот вечер он наконец сделал то, чего я ждала неделями.

Он заговорил о деле.

Не сразу, конечно. Он же профессионал. Сначала был ужин, тепло, внимание, отрепетированная нежность. Потом — невзначай, между десертом и кофе, тем самым доверительным тоном, которым он, я уверена, уже развёл четверых, — он сказал:

— Варя, я хочу с вами кое-чем поделиться. Не как с… — он сделал паузу, выверенную до миллиметра, — не как с женщиной, которая мне очень дорога. А как с человеком, которому я доверяю. Это редкость, знаете. Доверие.

«Началось», — подумала я и сделала самое внимательное лицо из своего арсенала. У меня есть лицо «расскажи мне всё, я твоя единственная опора в этом жестоком мире». Я его берегу для особых случаев. Случай был особый.

Он рассказал. Красиво. О «закрытой возможности» — войти в дело, в которое «пускают только своих», под очень большой процент, очень ненадолго, очень конфиденциально. Деньги нужны были «вот прямо сейчас, окно закроется через неделю». Сумма была — я чуть не присвистнула — солидная. Он не мелочился. Он работал по-крупному.

И всё это он подавал не как «дай мне денег», а как «я впускаю тебя в свой сокровенный мир и делюсь сокровенной возможностью». Гениально. Я почти восхищалась. Если отключить следователя — со мной только что поделились мечтой. Я не отключила следователя. Но галочку «работает виртуозно» поставила жирную.

— Это так неожиданно, — сказала я, включив лёгкое смятение польщённой женщины. — Мне нужно подумать. Это же серьёзные деньги.

— Конечно, — сказал он с пониманием святого. — Думайте. Только окно… — мягкая, печальная улыбка, — окно закроется. Но если не успеем — значит, не судьба. Я не из тех, кто торопит.

Он был из тех, кто торопит. Просто он делал это так, что жертва сама бежала впереди него, умоляя взять её деньги.

Я вышла из ресторана в прекрасном настроении.

Потому что теперь у меня было всё. Он назвал сумму, назвал сроки, обозначил «дело» — то есть перешёл от обаяния к составу преступления. Мне оставалось дать ему понять, что я «согласна», довести до момента передачи денег — и взять с поличным. Финишная прямая. Я уже видела, как пишу рапорт, как Дениска давится своим «состава нет», как папа узнаёт, что его дочь раскрыла дело, о котором месяц шептался весь город.

Я была так довольна, что забыла про деревянную тишину в машине.

Зря.

Потому что в машине тишина ждала меня в засаде.

— Он сделал ход, — сказала я, садясь. Деловым голосом. Деловой голос — это территория, на которой я чувствую себя в безопасности. — Назвал сумму. Окно неделя. Конфиденциальное «дело», в которое «пускают своих». Классика. Теперь я тяну до передачи и беру его на ней.

— Хорошо, — сказал Игорь.

И снова замолчал. Но это было не рабочее молчание. Я уже различала его молчания, как сомелье различает вина. Это было молчание, в котором что-то зрело.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Корсаков. Я допрашиваю людей десять лет. «Ничего» с такой интонацией означает «очень даже чего, но я не скажу, пока ты не вытащишь из меня клещами». Считайте, я достала клещи. Что?

Он помолчал ещё. А потом сказал — глядя на дорогу, очень ровно, слишком ровно:

— Когда он сказал, что вы ему дороги, вы улыбнулись.

— Я работала, — сказала я. — Это называется «легенда». Я изображала польщённую женщину.

— Я знаю, — сказал он. — Я видел. Профессионально изобразили. — Пауза. — Просто мне этоне понравилось.

Я повернулась к нему.

И вот тут, в тёмной машине, между нами снова сел тот самый поцелуй, который мы договорились не обсуждать, — сел поудобнее и приготовился слушать.

— Корсаков, — сказала я медленно. — Это сейчас было профессиональное замечание? Или вы ревнуете к человеку, которого я завтра посажу?

— Я не ревную, — сказал он. — Ревность непрофессиональна.

— Безумно непрофессиональна, — согласилась я.

— Я просто отметил, — сказал он, — что мне не нравится смотреть, как вы улыбаетесь другому. Даже по работе. Это, — он впервые за вечер запнулся, и эта запинка стоила больше всех слов, — новое для меня ощущение. Я его ещё изучаю.

Я смотрела на него — на этого огромного, каменного, несгибаемого человека, который только что, глядя на дорогу, признался, что ревнует, и тут же назвал это «новым ощущением, которое он изучает», как будто речь о незнакомом приборе, а не о чувстве.

И поняла, что пропала ещё глубже, чем думала вчера. А вчера казалось, что глубже некуда.

— Мы же договорились не обсуждать подъезд, — сказала я тихо.

— Мы и не обсуждаем подъезд, — сказал он. — Мы обсуждаем ресторан.

— А, — сказала я. — Ну тогда конечно. Ресторан — это совсем другое дело.

— Совсем другое, — согласился он.

И мы оба замолчали — но это молчание было уже не деревянным. Оно было тёплым. Опасным. Тем самым, в котором двое умных людей одновременно понимают, что договорённость «не обсуждать» долго не протянет.

Он довёз меня до дома. Заглушил мотор. И мы оба сидели ещё секунду дольше, чем требовалось, — ту самую лишнюю секунду, в которую и происходит всё важное.

— Спасибо, что страховали, — сказала я.

— Это работа, — сказал он.

— Корсаков, — сказала я, берясь за ручку двери. — Можно вопрос? Профессиональный.

— Можно.

— Когда вы говорите «это работа» — вы сами-то в это ещё верите?

Он посмотрел на меня. Долго. В свете фонаря — да, опять под фонарём, у меня, видимо, судьба объясняться под фонарями — его лицо было совсем близко и совсем не каменное.

— Нет, — сказал он. —Уже нет.

И это «нет» было лучше любого «да», которое мне когда-либо говорили.

Я вышла из машины раньше, чем успела сделать что-нибудь непрофессиональное второй раз за неделю. Дошла до подъезда. Обернулась.

Он ждал. Как всегда. Пока я не зайду. Пока не убедится, что я в безопасности.

Я махнула ему. Он не уехал, пока за мной не закрылась дверь.

И, поднимаясь по лестнице, я поймала себя на том, что напеваю. Я. Напеваю. Варвара Андреевна Ворон, гроза Гнидиных и брачных аферистов, поднималась по лестнице и напевала какую-то глупую песенку, и мне было всё равно, что это непрофессионально.