— Если он выйдет и поедет, — сказал Игорь, — я куплю вам ту самую книгу в подарочном издании.

— Уже есть, — сказала я. — Три экземпляра.

— Три?

— Один читать, один про запас, один прятать от таких, как вы.

Игорь

Час двадцать. Я смотрю на неё в свете фонаря, пока она увлечённо доказывает мне превосходство литературной собаки над реальной кинологией, и думаю одну простую вещь.

Я полжизни сижу в засадах. Это моя работа, я знаю в ней толк, я провёл в тёмных машинах больше ночей, чем в собственной постели.

И ни одна из этих ночей не была похожа на эту. Потому что во всех прежних я ждал, когда это кончится.

А сейчас я впервые поймал себя на том, что не хочу, чтобы объект выходил.

Это, кажется, называется как-то нехорошо. Я не буду это называть. Я просто посчитаю, что не выспался.

В час пятьдесят «Артур» вышел.

Я схватила Игоря за рукав — не специально, само вышло, рука сама нашла рукав, — и зашипела:

— Вон! Вон он! Я же говорила!

— Вы говорили, что он поедет, — сказал Игорь, заводя мотор без единого лишнего движения, мгновенно перестав быть тем, с кем я болтала про собак, и став тем, кто полжизни делает именно это. — Куда он поедет — мы ещё не знаем. Уберите руку, Варвара Андреевна, мне нужна передача.

Я убрала руку. С сожалением, которое не показала.

Мы поехали за ним — на расстоянии, аккуратно, грамотно; вёл Игорь так, что я залюбовалась, потому что хорошую работу я уважаю в любом исполнении. «Артур» петлял — привычно, на автомате, проверяясь, — но Игорь держался так, что ни разу себя не выдал.

И «Артур» привёл нас.

Не к новой жертве. Не к подельнику. Не туда, где творятся злодейства.

Он привёл нас к старой пятиэтажке на окраине, поднялся на третий этаж, и в окне зажёгся свет, и за занавеской мелькнул силуэт — он, но другой: без осанки, без разворота плеч, ссутулившийся, домашний. И через минуту в том же окне появился второй силуэт. Маленький. Сгорбленный. Старушечий.

— Мать, — тихо сказала я. — Это его мать.

Его слабое место. Его одно грязное — нет, не грязное; его одно настоящее пятно на вычищенном фасаде. Старушка-мать в пятиэтажке, к которой идеальный «Артур», владелец несуществующих виноделен, приезжает по ночам, сняв обаяние, как мокрый плащ.

Вот она, точка, которую он не маскирует.

Вот с чего я его и возьму.

Мы сидели и смотрели на освещённое окно, и я молчала — но уже другим молчанием, рабочим, в котором складывается дело.

— Сработало, — сказал Игорь наконец. Тихо. Без всякой иронии.

— Сработало, — сказала я.

— Ваш метод, — сказал он, — антинаучный, недоказуемый и взялся из книжки про собаку с тапком.

— Угу.

— Сработал.

— Угу.

Он помолчал.

— Извинение будет, — сказал он. — Без поклона. Поклоны я держу для публики.

Я повернулась к нему. В темноте машины, в свете далёкого фонаря, его лицо было совсем близко — ближе, чем я заметила, пока следила за окном. И смотрел он не на окно.

На меня.

И не было между нами в эту секунду ни афериста, ни дела, ни легенды про водителя, ни моего грифа «не моё, списать на работу». Была тёмная машина, два уставших охотника, общая маленькая победа — и расстояние, которое стремительно переставало быть приличным.

Я отстранилась первой. Потому что я трусиха, хоть и с удостоверением.

— Везите меня домой, Корсаков, — сказала я. — На моей же машине. Я сегодня выиграла, имею право, чтобы меня покатали.

— На обратном пути за руль сядете вы, — сказал он. — Слежка кончилась. Это снова просто ваша машина.

— Ну уж нет, — сказала я, устраиваясь на пассажирском поудобнее. — Вы напросились в водители — везите. Считайте, отрабатываете царапину, которой не будет.

В зеркале мелькнули те самыедва миллиметра.

И всю дорогу мы молчали — но это было то самое опасное, тёплое молчание, в котором двое умных людей одновременно понимают одно и то же и оба делают вид, что не поняли.

Я мастер списывать на работу.

Но даже мне в ту ночь, в час пятьдесят, стало окончательно ясно: вот это вот всё — давно уже не работа.

Это я просто ещё не готова была подшить к делу.

Глава 9. Игорь. Не выспался

Я довёз её до дома в начале четвёртого, дождался, пока в её окне зажжётся свет — третий этаж, второе окно слева, я запомнил с первого раза, профессиональное, — и только тогда уехал.

А дома не лёг.

Сел на кухне, не зажигая верхнего света, и стал делать то, чего не делал давно: разбираться сам с собой. Я не люблю это занятие. Внутри у меня неинтересно и темно, как в подсобке, где десять лет не меняли лампочку. Но в ту ночь пришлось взять фонарь и зайти.

Потому что произошло что-то, чему я не мог подобрать рапорт.

Давайте по фактам. Я люблю факты, они не врут и не строят глазки.

Факт первый. Я полночи просидел в чужой машине, на чужом расследовании, к которому не имею отношения, ради женщины, которой ничего не должен.

Факт второй. Мне было хорошо. Не «терпимо», не «приемлемо для задачи». Хорошо. Я ловил себя на этом ощущении несколько раз за ночь и каждый раз пугался, как человек, который в темноте трогает стену и находит там дверь, которой по чертежу быть не должно.

Факт третий, самый неудобный. Когда она в час пятьдесят схватила меня за рукав — не нарочно, рефлекторно, увидев объекта, — я эту секунду запомнил. Всю целиком. Вес её ладони. То, как она тут же убрала руку, спохватившись. И то, что я хотел, чтобыне убирала.

Вывод из трёх фактов напрашивался один, и он мне категорически не нравился. Поэтому я сделал то, что делаю всегда с выводами, которые мне не нравятся: отложил его в сторону и занялся работой. Работа меня ещё ни разу не подводила. В отличие от выводов.

К утру я знал про «Артура» больше, чем знала она.

Это было нечестно — у меня каналы, которых у следователя Ворон по молодости и по честности нет. Я звонить умею тем людям, которым она звонить не имеет права. Я полжизни тем и занимался, что узнавал про людей то, что они прятали. Привычка осталась, телефонная книжка тоже.

К шести утра у меня сложилась картинка.

Адрес матери в пятиэтажке — настоящий. Единственное настоящее, что у этого человека есть. Сам он — не «Артур», и не винодел, и вообще не тот, за кого себя выдавал ни перед одной из жертв. Имён у него было столько, что я бросил считать. Лицо менял умеренно, аккуратно, без перебора — больше работал манерой, голосом, легендой. Профессионал высокой пробы, из тех, кого я за свою службу видел двоих, ну троих. Не мелкий жулик. Серьёзный игрок, который выбрал лёгкую с виду дичь — одиноких богатых женщин, — потому что они не идут в полицию, и потому что это безопаснее, чем то, чем такие люди обычно занимаются.

И вот тут мне впервые стало по-настоящему не до фактов.

Потому что Варвара Ворон, следователь с десятилетним стажем, отличным чутьём и абсолютной, феерической уверенностью в собственной неуязвимости, — ходила на свидания к этому человеку. Одна. Изображала добычу. И не понимала до конца, насколько хорош тот, кого она пасёт.

А я понимал.

Я сидел на кухне, смотрел, как за окном сереет, и впервые за долгое время чувствовал ту старую, забытую, проклятую вещь.

Тревогу за человека.

Я думал, я от неё избавился. Я специально так выстроил жизнь, чтобы не за кого было тревожиться: один, без долгов, без привязанностей, налегке. Тревога — это поводок. Я полжизни ходил на поводке чужой безопасности и, когда наконец сорвался, поклялся: больше ни за кого. Свобода — это когда тебе не страшно за чужого человека в три часа ночи.

И вот пожалуйста. Три часа ночи. Страшно. За чужого человека.

Не «за объект под охраной». Не «за порученное лицо». За конкретную невыносимую женщину с чёрным каре, которая ест чужие орехи, пересказывает детективы про собак с тапками и лезет в пасть к серьёзному зверю с одним удостоверением и уверенностью, что её удостоверение — это броня.