«Слушает, — отметила я. — Слишком хорошо слушает. Как там было у Дарьи: лучший комплимент мошенника — это его уши».

Я подобралась ближе, делая вид, что меня страшно интересует картина на стене (картина изображала синий квадрат, который, судя по ценнику, стоил как моя квартира; искусство я в тот вечер возненавидела отдельно).

И тут он повернул голову и посмотрел на меня.

Прямо. Тепло. С точно отмеренным интересом — не наглым, не липким, а таким, от которого нормальная одинокая женщина чувствует себя замеченной. Я даже мысленно поаплодировала. Профессионал. Высший класс. Я бы у него училась, если бы не собиралась его посадить.

— Вам тоже кажется, что это просто синий квадрат? — спросил он, кивнув на картину.

— Мне кажется, это синий квадрат, который выманил у кого-то цену квартиры, — сказала я. — В своём роде тоже талант.

Он рассмеялся. Хорошо рассмеялся, искренне на вид.

— А вы прямолинейны.

— Это моё проклятие, — сказала я чистую правду. — Меня за это никто не любит.

— А по-моему, это редкость, — сказал он, понизив голос ровно настолько, чтобы это прозвучало как начало чего-то. — Прямолинейные люди. Их так мало. С вами, наверное, можно не притворяться.

Ах, какой молодец. Какой мастер. Он за тридцать секунд нащупал, чем меня брать, — не комплиментом внешности (на это я бы ощетинилась), а комплиментом характеру. «С вами можно не притворяться» — это он мне, человеку, который всю жизнь бесит окружающих своей прямотой. Это было почти трогательно. Если бы я не знала, что то же самое он, слегка переписав, говорил Жанне, и ещё трём, и бог знает скольким, о ком я ещё не знаю.

— Можно, — сказала я и улыбнулась. На этот раз улыбка вышла. Потому что теперь я не изображала дурочку. Теперь я охотилась, а на охоте я хороша. — Совсем не притворяться. Расскажите мне о себе. Только всё. Я обожаю подробности.

Я действительно обожаю подробности. В подробностях люди и попадаются.

Его звали — в тот вечер — Артур. Он был — в тот вечер — совладельцем инвестиционного фонда с французским названием, которое я тут же мысленно записала, чтобы пробить и убедиться, что его не существует.

Он был хорош. Я не буду врать и говорить, что раскусила его в две минуты. Я слушала, кивала, ахала в нужных местах, и где-то на двадцатой минуте поймала себя на том, что мне почти, почти приятно. Что если отключить в голове следователя — со мной флиртует красивый внимательный мужчина, и это, чёрт возьми, случается со мной нечасто, потому что обычно мужчины, увидев моё лицо и узнав мою профессию, вспоминают о срочных делах в другом полушарии.

Я не отключила следователя. Я его никогда не отключаю. Но галочку «он умеет нравиться» поставила честно. Опасный клиент.

Мы проговорили час. Он не сделал ни одной ошибки. Ни разу не заторопился, не спросил ничего лишнего, не назвал суммы — терпеливый, как удав на диете. Он работал вдолгую, я это видела, и понимала, что одного вечера мало, что мне придётся встречаться с ним ещё, входить в роль, тянуть эту ниточку неделями.

Я была почти счастлива. Настоящее дело. Достойный противник. План (пункт три всё ещё «???», но уже теплее).

А потом, прощаясь, он галантно поцеловал мне руку, сказал «до встречи, Варвара» — я представилась настоящим именем, фамилию, конечно, придержав, — и ушёл, оставив меня с телефоном, по которому я могла его найти, и с прекрасным чувством удачно начатой охоты.

Чувство продержалось ровно до выхода из башни.

Потому что на выходе, у машины, привалившись к крылу с видом человека, который тут стоит уже давно и от скуки пересчитал все звёзды, меня ждал Игорь Корсаков.

— Вы, — сказала я, остановившись. — Опять. Вы что, тут живёте? У вас раскладушка в этом углу?

— Я был неподалёку, — сказал он.

— Корсаков, — сказала я. — «Неподалёку» — это когда человек случайно оказался в радиусе километра. А не когда он стоит у моей машины, которую я припарковала за два квартала в тёмном переулке, потому что я конспиратор. Как вы вообще нашли мою машину?

— Вы плохой конспиратор, — сказал он.

— Я отличный конспиратор!

— Вы припарковались под единственным фонарём в переулке, — сказал он. — Я бы сказал, демонстративно.

Я открыла рот. Закрыла. Фонарь действительно был. Я выбрала это место, потому что под фонарём не так страшно возвращаться ночью. Я не стала ему этого объяснять, потому что «я боюсь темноты» — не та фраза, которую говорят человеку, перед которым ты только что назвалась отличным конспиратором.

— Что вам нужно, Корсаков? — спросила я устало. — Вы же мне ничего не должны, вы сами вчера сказали. Помните? Прекрасный был монолог. Я даже всплакнула.

Он помолчал. И сказал то, чего я совсем не ждала.

— Вы сегодня час просидели наедине с человеком, который, возможно, разводит и обчищает женщин, — сказал он. — Без прикрытия. Без страховки. Никто не знал, где вы и с кем. Если бы он оказался не просто аферистом, а чем-то похуже, — вас бы искали неделю. А нашли бы, возможно, не всю.

Я хотела съязвить.

Я открыла рот для очень хорошей, очень едкой фразы.

И не нашла её. Потому что он был прав. Я действительно просидела час с потенциальным преступником одна, никому не сказав, увлёкшись охотой, и если бы Артур-в-тот-вечер оказался настоящим хищником, а не светским — я бы влипла так, что никакой пункт три меня бы не вытащил.

— Это, — сказала я наконец, — не ваше дело.

— Не моё, — согласился он. — Совершенно не моё.

И не ушёл.

Стоял у моей машины, большой, спокойный,раздражающе правый , и явно не собирался никуда уходить, пока не убедится, что я сяду в эту машину и уеду живой.

И вот тут, стоя в тёмном переулке под единственным фонарём, напротив человека, которому я ничего не должна и который ничего не должен мне, я поняла одну опасную вещь.

Мне понравилось, что кто-то проверил, жива ли я.

За меня давно никто не волновался. Папа — тот волнуется по-генеральски: через приказ, через «я же говорил», через попытки перевести меня на бумажную работу «ради моей же безопасности». А вот так, молча, придя ночью к машине, ничего не требуя, просто чтобы убедиться, — за меня так не волновался никто и никогда.

Я села в машину раньше, чем эта мысль успела дойти до моего лица.

— Спокойной ночи, Корсаков, — сказала я в окно.

— Вторник я угадал? — спросил он.

— Угадали, — буркнула я.

И мне показалось — только показалось, темно же было, — что он улыбнулся. По-настоящему. На целых два миллиметра.

Я ехала домой и злилась, что записываю эти миллиметры. Кто вообще считает чужие миллиметры? Следователь, у которого профессиональная деформация, вот кто. Я списала всё на деформацию.

На деформацию, как и на дело, прекрасно списывается всё.

Глава 6. Напарник, которого я не просила

Через два дня я снова сидела за тем самым столом по средам, и это уже начинало входить в опасную привычку.

Я пришла, между прочим, по делу. Мне нужно было кое-что уточнить у Жанны про «винодела» — детали, которые всплывают, только когда жертва успокоится и перестанет рыдать в кольца. Но прийти к Жанне и не остаться на обед оказалось технически невозможно: Жанна хватает тебя за рукав с цепкостью, которой позавидовал бы мой аферист, и ты не успеваешь опомниться, как уже сидишь с салфеткой на коленях, а напротив Ева наливает тебе вина, которое ты не заказывала.

— Я за рулём, — сказала я.

— Ты при исполнении, — сказала Ева. — А это разные степени трагедии. Пей, Варвара Андреевна. У тебя лицо человека, которому сегодня хамил мир.

— Мир мне не хамил, — сказала я. — Мир меня игнорировал. Это хуже.

— А она мне нравится, — сообщила Ева Полине в тысячный раз.

— Я заметила, — сказала Полина. — Ты это говоришь с первого обеда.