— Потому что это с первого обеда правда, — сказала Ева.

Я рассказала им, как продвигается дело. Не всё — я следователь, я не выкладываю карты, — но достаточно, чтобы Жанна почувствовала, что её винодела ловят, и перестала каждые два часа писать мне «НУ ЧТО?» капслоком.

Я рассказала про вторник. Про синий квадрат, про «Артура», про то, какой он мастер, какой терпеливый, как точно бьёт.

И — вот тут я сделала ошибку — упомянула вскользь, что встречаться с ним придётся ещё, входить в роль, тянуть неделями.

За столом стало тихо. Нехорошо тихо. Так тихо становится, когда три женщины одновременно подумали одно и то же и теперь решают, кто скажет первой.

Сказала Жанна. Жанна вообще говорит первой, это её способ существования.

— Одна?! — провозгласила она так, что обернулся соседний стол. — Ты будешь встречаться с этим бандитом одна?!

— Он не бандит, он аферист, — поправила я. — И да, одна. Я следователь. Это, как ни странно, моя работа.

— Деточка, — сказала Жанна, и в голосе её зазвенел металл, которым она, видимо, гнёт поставщиков. — Я тебя умоляю. Меня этот красавчик развёл с тридцатилетним опытом в бизнесе и охраной на входе. А ты собираешься сидеть с ним в ресторанах одна, как овечка, и думаешь, что твоё удостоверение тебя спасёт, если что?

— У меня не только удостоверение, — сказала я. — У меня ещё характер.

— Характером ты его заговоришь до смерти, не спорю, — сказала Ева. — Но я бы на твоём месте взяла страховку понадёжнее характера.

— У меня нет страховки, — сказала я. — У меня отдел, в котором на четыре «глухаря» один Дениска, и тот считает моё дело ерундой про обиженных тёток. Мне не дадут людей на сопровождение под прикрытием ради дела, которое официально — тьфу.

И тогда Ева отставила бокал.

И я поняла, что сейчас будет.

— Возьми Игоря, — сказала Ева.

— Нет, — сказала я. Быстро. Слишком быстро. Я даже сама услышала, как быстро.

— А чего так резко-то? — невинно спросила Ева. — Я ещё ничего не предложила, а ты уже отказалась. Интересная реакция для следователя. Я бы на твоём месте занесла её в протокол.

— Я знаю, что ты предложишь, — сказала я. — Ты предложишь приставить ко мне этого… этот шкаф. В качестве няньки.

— В качестве лучшего специалиста по безопасности в этом городе, — сказала Ева. — Который, на минуточку, полжизни занимался ровно тем, что прикрывал людей в ситуациях пострашнее ужина с виноделом. Который знает этот круг изнутри. Который тебя, кстати, уже один раз проводил до машины, я слышала.

— Откуда ты слышала?! — Я аж подскочила.

— Город маленький, — сказала Ева сладко. — Башня одна. Углов мало.

Полина за её спиной откровенно давилась смехом в чашку. Я начинала понимать, что попала не в обеденный клуб, а в хорошо законспирированную организацию по устройству моей личной жизни, и что заседание уже идёт полным ходом, и протокол ведётся, и я тут не следователь, а подследственная.

— Девочки, — сказала я, переходя на тон, которым обычно прекращаю истерики на допросах. — Я ценю заботу. Правда. Но мне не нужна нянька. Тем более такая… молчаливая. Я с ним рядом полчаса постою — и поседею от тишины.

— Так разговори его, — пожала плечами Ева. — Ты ж следователь. Ты Гнидиных колешь. А тут целый Корсаков. Профессиональный вызов.

Я открыла рот возразить.

И не нашла что. Потому что «профессиональный вызов» — это было ровно то слово, на которое я ловлюсь, как мой аферист на богатых вдов. Ева знала, на что давить. Ева вообще, кажется, читала меня не хуже, чем тот, второй, у стены.

Господи, да они тут все сговорились. Целыйкартель чтецов.

— И вообще, — добавила Жанна, добивая, — он же согласится. Ради вас, девочки, он на всё согласится, он вас обожает.

— Он нас не обожает, — поправила Полина мягко. — Он за нас отвечает. Это у Игоря одно и то же.

— Тем более, — сказала Жанна. — Попросим — поможет. Он по-другому не умеет. Один раз попросили — он год чужую тайну сторожил и слова не сказал. Такой человек.

Я не знала, о какой тайне речь, и спрашивать не стала — у этих людей за плечами, я давно поняла, целый сериал, в который меня пока пускают только со второго сезона. Но фраза «год сторожил чужую тайну и слова не сказал» отчего-то застряла у меня в голове.

Человек, который умеет молчать год ради чужого. Это либо очень страшно, либо очень надёжно. А чаще, я по опыту знаю, и то и другое сразу.

— Я подумаю, — сказала я.

— Она согласна, — перевела Ева Полине.

— Я сказала «подумаю»!

— «Подумаю» у таких, как мы, означает «согласна, но хочу, чтобы это выглядело как моё решение», — сказала Ева. — Я тебя насквозь вижу, Варвара Андреевна. Не потому что я гениальная. А потому что ты — это я, только с удостоверением и без чувства стиля в одежде.

— У меня прекрасное чувство стиля, — оскорбилась я.

— На тебе пиджак, в котором тебя, наверное, и похоронят, — сказала Ева. — И тебе в нём отлично. В этом весь ужас. А она мне нравится, Полина.

— Я заметила, — сказала Полина. — С первого обеда.

Я ушла от них в смятении, в котором не признавалась себе до самого подъезда.

С одной стороны — меня переиграли. Три женщины за одним столом сделали со мной то, что не удавалось ни подозреваемым, ни начальству, ни папе-генералу: уговорили меня на то, чего я не хотела, так, что я почти поверила, будто это я сама придумала.

С другой стороны — и вот это была неприятная сторона — они были правы. По делу правы. Встречаться с Артуром в одиночку, без страховки, было глупо. Я сама это знала ещё в том переулке, под фонарём, когда один большой молчаливый человек объяснил мне это в двух предложениях, от которых я не нашлась что ответить.

Мне нужна была страховка. Профессиональная, надёжная, знающая этот круг.

Беда в том, что лучшая страховка в городе была ростом под два метра, носила тёмные рубашки, считала мои миллиметры так же, как я считала его, и от одной мысли о том, чтобы провести с ним вечер в одной машине, у меня внутри происходило что-то, чему я отказывалась подбирать название.

Я следователь. Я называю вещи точно.

Но есть вещи, которые я предпочитаю оставлять без протокола.

Вечером он позвонил сам.

Номер был незнакомый, но я поняла, чей он, ещё до того, как сняла трубку, — не спрашивайте как. Просто поняла.

— Ворон, — сказал он вместо «здравствуйте».

— Корсаков, — сказала я. — Дайте угадаю. Вам звонила Ева.

— Звонили все три, — сказал он. — По очереди. Потом ещё раз по кругу. Жанна — трижды.

— И что вы им сказали?

Пауза. Я уже выучила его паузы. Эта была не «мне нечего сказать». Эта была «я подбираю, как сказать так, чтобы не сказать лишнего».

— Я сказал, что подумаю, — ответил он наконец.

— Надо же, — сказала я. — У нас с вами одинаковый словарь. «Подумаю» у таких, как мы, означает «согласен, но не хочу, чтобы это выглядело как чужое решение».

Снова пауза. И в этой паузе — я могла поклясться — пряталась та самая улыбка на два миллиметра, которую по телефону не видно, но которую я уже умела слышать.

— Вторник, — сказал он. — Куда он вас позвал в следующий раз?

— В ресторан, — сказала я. — В пятницу. Откуда вы…

— Я заеду за вами в семь, — сказал он. — Не под фонарём.Я найду сам.

И повесил трубку. Раньше, чем я успела сказать, что я ничего не решала, что я просто думаю, что мне не нужна нянька, что я отличный конспиратор и сама прекрасно справлюсь.

Я смотрела на погасший экран телефона и понимала, что у меня, кажется, появился напарник.

Которого я не просила.

Которого, если совсем честно — а я с собой честна, работа такая, — я, кажется, всё-такинемножко хотела.

Эту последнюю мысль я, по сложившейся традиции, занесла в дело под грифом «не моё, списать на работу» и убрала подальше.