Потому что снизу, от входа, хлопнула дверь, и поднялся ещё один. И я оказалась там, где следователь оказываться не должен ни при каких методах Донцовой: между двумя незнакомыми мужчинами в темном подъезде, без прикрытия, без страховки, и единственный, кто знал, где я, была золотая старушка, которая через час забудет, что вообще меня видела.

Тот, что снизу, поднимался. Тот, что сверху, обернулся на шаги. И я, зажатая между ними на пол-пролёта, в чужом подъезде, поняла с холодной ясностью, которая приходит слишком поздно: я влипла. По-настоящему. Не по-книжному, где сыщицу в последний момент спасает удачно подвернувшийся фонарный столб. По-настоящему.

— Девушка, — сказал тот, что снизу, нехорошим голосом, останавливаясь. — А вы тут к кому?

И я открыла рот, чтобы соврать что-нибудь блестящее.

И не успела.

Потому что входная дверь внизу хлопнула в третий раз — коротко, без скрипа, как хлопает дверь, которую открыл человек, умеющий открывать двери тихо, — и по лестнице, не торопясь и очень быстро одновременно (я до сих пор не понимаю, как так можно), поднялся Игорь.

Он не сказал ни слова тем двоим. Он вообще на них почти не смотрел. Он смотрел на меня — и от этого взгляда мне стало страшнее, чем от обоих незнакомцев, потому что в этом взгляде была не злость. В нём был ужас. Тот самый, который человек испытывает, увидев близкого на краю.

Он просто поднялся, встал между мной и тем, что снизу, — спокойно, без позы, заняв ровно столько места, сколько нужно, чтобы стало ясно: дальше не пройти, — и сказал, обращаясь куда-то в пространство между двумя мужиками, ровным голосом, от которого у меня волосы зашевелились:

— Мы уходим. Вы нас не видели. Все расходимся, и никому ничего не было.

И почему-то я потом полночи думала, почему они разошлись. Тот, что снизу, переглянулся с тем, что сверху, оценил Игоря одним взглядом, понял что-то, чего я не понимала, и решил, что связываться не стоит. Иногда не нужно ничего делать. Иногда достаточно быть тем, с кем не хотят связываться. Игорь умел быть таким, не пошевелив пальцем.

Он взял меня за локоть — крепко, не больно, надёжно — и свёл вниз, на улицу, на воздух, под фонари, к жизни.

На улице меня начало потряхивать.

Не от страха даже — страх пришёл и ушёл, я привычная. От адреналина, от запоздалого осознания, от того, что вот только что всё могло закончиться очень, очень плохо, и не закончилось только потому, что один человек, которому я не сказала, куда поехала, всё равно знал, куда я поехала.

— Вы за мной следили, — сказала я. Зубы чуть стучали. — Вы… вы приставили ко мне хвост. К следователю. Меня. Вели.

— Да, — сказал Игорь.

Не оправдывался. Не юлил. Просто —да.

— Как вы смеете, — сказала я, и голос у меня поднялся, потому что адреналину надо было куда-то деться, и он выбрал ярость, как самое привычное. — Я взрослый человек! Я при исполнении! Я не нуждаюсь в няньке, которая…

— Вы зашли в темный подъезд за незнакомым человеком, — сказал он. Тихо. И от этой тишины я заткнулась. — Одна. Никому не сказав. Вас зажали двое. Ещё минута — и я бы не успел. Вы понимаете это? Ещё. Одна. Минута.

— Я бы выкрутилась, — сказала я. Уже без уверенности.

— Нет, — сказал он. — Не в этот раз.

И вот тут он сделал то, чего я от него, человека-крепости, человека-стены, не ждала никогда. Он шагнул ближе, взял моё лицо в ладони — большие, тёплые, чуть подрагивающие, и это подрагивание сказало мне больше, чем все его слова, — и посмотрел так, будто проверял, цела ли я, вся ли я тут, не приснилось ли ему худшее.

— Никогда так больше не делайте, — сказал он. — Слышите? Никогда. Я не…

И не договорил.

Потому что я, Варвара Андреевна Ворон, следователь, которая всё держит под контролем, на адреналине, на чужих тёплых ладонях, на запоздалом ужасе и раннем, очень раннем счастье, — сделала то, чего не планировала, чего не было ни в одном плане, ни в одной книжке, ни в одном протоколе.

Я притянула его за ворот ипоцеловала .

Я ждала, что он отстранится. Что замрёт. Что включит крепость.

Он не включил.

Он поцеловал меня в ответ — не как стена, не как танк, не как человек, который полжизни никого не подпускал, а как человек, который полжизни ждал ровно этого и боялся, что не дождётся.

Жадно .

Бережно. Так, что у меня подломились колени, и он это почувствовал, и придержал, потому что он всё чувствует, в этом и беда, в этом всегда и была беда.

Мы целовались в темном дворе пятиэтажки, под фонарём, у которого, я уверена, всё было записано на подкорку, как у той золотой старушки, и мне было совершенно, абсолютно всё равно, что нас видно, что это непрофессионально, что я только что чуть не провалила дело и саму себя.

Потому что впервые за очень долгое время я не считала.

Ни выходы, ни риски, ни секунды, ни его миллиметры. Ничего.

Я просто целовала человека, который приехал, потому что знал, что я полезу куда не надо. Который всегда будет знать. Который, кажется, и приставил ко мне хвост, потому что не мог иначе — не потому что я следователь, а потому что я — я.

Оторвались мы, только когда воздух закончился у обоих.

Он смотрел на меня сверху вниз, как всегда, но смотрел уже не как крепость. Стена дала трещину. Большую, через всю кладку. И в трещину было видно человека, и человек был — мой.

— Это, — сказала я, потому что кто-то должен был что-то сказать, а молчать он умел лучше, значит, говорить выпало мне, — было непрофессионально.

— Крайне, — согласился он.

— Я списываю это наадреналин .

— Спишите, — сказал он. И, помолчав, добавил — тихо, с теми самыми двумя миллиметрами, которые теперь были не улыбкой даже, а чем-то большим: — Только адреналин у меня держится уже три недели. Не проходит. Я проверял.

Я засмеялась. Уткнулась лбом ему в грудь — в тёмную рубашку, пахнущую сдержанным и теперь ещё мной, — и засмеялась, потому что иначе бы заплакала, а Вороны не плачут, у нас вместо слёз гордость, я же говорила.

— Везите меня домой, Корсаков, — сказала я в его рубашку. — И в этот раз я сяду спереди. Без обсуждений.

— Спереди, — согласился он.

И впервые за весь вечер ни один из нас не стал ничего списывать на дело.

Дело могло подождать.

Дело, в кои-то веки, былоне главным.

Глава 12. Кто кого поцеловал

Утром я проснулась с одной мыслью, и мысль была не про дело.

Мысль была: я его поцеловала.

Я. Поцеловала. Его.

Первая.

Сама.

Схватила за ворот, как разбойница на большой дороге, и поцеловала взрослого мужчину, который меня ни о чём таком не просил, который вообще, кажется, собирался произнести что-то важное, а я ему не дала, потому что мне срочно понадобилось занять его рот другим делом.

Я лежала, смотрела в потолок и медленно осознавала масштаб катастрофы.

Где это видано. Где, я вас спрашиваю, это видано, чтобы Варвара Андреевна Ворон — следователь, дочь генерала, женщина, которая на свиданиях (в те редкие геологические эпохи, когда они случались) держала дистанцию строже, чем конвой держит подследственного, — сама, добровольно, первая бросилась на мужчину в подъезде, как будто это последний мужчина, отгружаемый в этом районе.

Я не бросаюсь на мужчин. Это мужчины должны бросаться на меня и пугаться на полпути — таков естественный, веками отлаженный порядок вещей в моей личной жизни.

А я взяла и всё сломала. Своими руками. Точнее, своим ртом.

Я попыталась посмотреть на это профессионально. Как на чужое дело.

«Гражданка В., — сказала я себе строго, — находясь в состоянии аффекта, вызванного выбросом адреналина после инцидента в подъезде, совершила действие, которое в нормальном состоянии не совершила бы. Действие квалифицируется как… как…»