Именно это мне и было нужно. Но — в меру. Аферисту полагалось заревновать, а не испугаться насмерть и сбежать. А Игорь сейчас выглядел не как соперник, которого можно обойти обаянием, а как человек, рядом с которым лучше не делать резких движений. Перебор. Я толкнула Игоря локтем — мол, поубавь, ты пугаешь дичь, мне нужен ревнивый, а не отступивший.

Игорь понял. И тут же сделался… другим. Обмяк. Заскучал. Стал смотреть по сторонам с видом мужчины, которого затащили на скучный приём и который мечтает о диване. Перевоплотился за секунду — из «опасного» в «безобидного спутника-увальня», которого и правда можно не считать.

Я чуть не зааплодировала. Этот человек был актёром получше моего афериста. Просто играл редко и только по необходимости.

А потом заиграла музыка, и несколько пар вышли в центр зала, и «Артур», гадёныш, повернулся ко мне с улыбкой змея-искусителя:

— Варвара, грех не воспользоваться. Пусть ваш спутник вас пригласит. Я полюбуюсь.

Он сделал это нарочно — проверял. Хотел посмотреть, как мы держимся вместе, настоящая ли мы пара. Аферисты тоже умеют читать людей, это часть ремесла, и сейчас он читал нас. Откажемся, замнёмся — он почует фальшь.

— Корсаков, — сказала я сладко, протягивая руку. —Потанцуй со мной, дорогой.

В глазах Игоря на миг мелькнул ужас — короткий, чистый, почти детский ужас человека-танка, которого вывели на паркет. Я мысленно злорадствовала. Наконец-то и ему неуютно, а то всё я одна краснею.

А потом он взял мою руку. И всё злорадство кончилось.

Танцевал он, разумеется, прекрасно. Конечно. Этот человек умел всё, что требует контроля над телом, а танец — это контроль над телом плюс умение вести, и вести он умел так, что я, которая терпеть не может, когда меня ведут, вдруг обнаружила, что иду. Послушно. С удовольствием. Сдала управление впервые в жизни — и не пожалела.

Его ладонь лежала у меня на спине — широкая, тёплая, уверенная. Вторая держала мою руку. Между нами было ровно то расстояние, которое прилично для зала и неприлично для нас двоих, потому что на таком расстоянии я слышала, как он дышит, и чувствовала тепло сквозь рубашку, и думать о деле не могла категорически.

— Ты умеешь танцевать, — сказала я тихо, для зала улыбаясь. — Скрывал.

— Армия, — сказал он так же тихо, с каменным лицом. — Офицерский бал. Нас учили. Я думал, никогда не пригодится.

— Пригодилось.

— Пригодилось, — согласился он. И, помолчав такт, добавил, чуть притянув меня ближе — на тот самый неприличный миллиметр: — Хотя на балу нам не говорили, что делать вот с этим.

— С чем?

— С тем, что я забыл, зачем мы здесь, — сказал он. — Я профессионал. Я никогда не забываю, зачем я где-то. Первый раз. Из-за тебя.

И вот тут я поняла, что мы оба пропали окончательно, потому что мы стояли посреди вражеской декорации, в самом сердце операции, на глазах у фигуранта, которого через неделю я возьму, — и оба думали не о деле. Оба горели так, что, кажется, это видел весь зал, и аферист в том числе, и хорошо, потому чтотакое не сыграешь, и значит, легенда отработала на сто процентов: мы выглядели как пара, потерявшая голову.

Мы и были парой, потерявшей голову. В этом и состоял гениальный, непревзойдённый успех нашей легенды: нам не нужно было ничего изображать. Достаточно было перестать притворяться, что мы притворяемся.

— Корсаков, — выдохнула я ему куда-то в воротник. — Если ты сейчас же не перестанешь так на меня смотреть, я провалю операцию прямо на этом паркете.

— Я не смотрю, — сказал он. — У меня лицо такое.

— У тебя лицо человека, который хочет увести меня с этого приёма.

— Это, — сказал он, — оперативная необходимость. Нам пора отступать. Я нашёл всё, что искал глазами. А ты?

Я скользнула взглядом через его плечо — он развернул меня так, чтобы мне был виден тот угол зала, куда «Артур» отходил пару раз шептаться с неприметным человеком. Игорь и в танце работал. Вёл меня — и одновременно подставлял под мой взгляд то, что мне нужно было увидеть.

— И я нашла, — сказала я.

— Тогда дотанцовываем, — сказал он, — и уходим. Дотанцовываем красиво. Пусть любуется.

И мы дотанцевали. Красиво. На зависть всему залу и одному аферисту, который думал, что любуется добычей, а любовался двумя охотниками, забывшими на три минуты, что они на охоте.

Дальше мы работали.

И вот это «мы» оказалось наслаждением, которого я не ждала. Мы работали в четыре руки, не сговариваясь, читая друг друга с полувзгляда. Я вытягивала «Артура» на разговор о «деле» — он, обнадёженный моим интересом и слегка расслабленный безобидным спутником, говорил больше, чем стоило. Игорь в это время «скучающе» бродил по залу с бокалом, а на самом деле — я знала — фотографировал глазами всех: кто с кем, кто охрана, где входы, кто из гостей настоящий, а кто такая же декорация, как «инвестиция».

К концу вечера у меня было главное.

Передача денег была назначена. Через неделю. «Артур» в доверительной беседе, под хорошее вино, обмолвился о «дне, когда всё оформим» и о месте — нейтральном, людном, что характерно для умного хищника: на людях жертва не устроит сцену, а если что-то пойдёт не так — легко раствориться в толпе. Он даже не понял, что сдал мне финал. Он думал, что заманивает. А заманивали —его .

Я поймала взгляд Игоря через зал. Едва заметно кивнула: есть. Он так же едва заметно кивнул в ответ: понял, уходим.

Мы умели разговаривать через комнату, не открывая рта. Это, между прочим, и есть близость — когда вам не нужны слова, потому что вы и так читаете друг друга. Я раньше думала, что близость — это когда много говорят. Оказалось, наоборот. Близость — это когда можномолчать в четыре руки и понимать всё.

В машине, отъехав от особняка, мы оба выдохнули.

— Получилось, — сказала я. — Через неделю. Место людное. Я возьму егона передаче .

— Получилось, — согласился Игорь. И замолчал. Не рабочим молчанием. Другим.

— Что? — спросила я.

— Мне не понравилось, — сказал он, — как он на тебя смотрел.

— Корсаков, мы это уже проходили. Ты ревнуешь к человеку, которого я через неделю…

— Не в этот раз, — перебил он. И это «перебил» было странно — он меня не перебивает, он ждёт. — В этот раз не ревность. В этот раз я смотрел на него как профессионал. И мне не понравилось, что я увидел.

Я подобралась.

— Что ты увидел?

— Что он лучше, чем мы думаем, — сказал Игорь. — Я весь вечер смотрел на него и не смог его прочитать до конца. А я читаю всех. — Пауза. — Я не смог прочитать двоих за всю жизнь. Первая — ты. Второй — он. И если ты — потому что я… — он не договорил, — то он — потому что он действительно опасен. По-настоящему. Не аферист, играющий в опасного. Аопасный , играющий в афериста.

Я молчала.

Потому что впервые за всё дело мне стало немного не по себе. Не за дело — за то, как Игорь это сказал. Очень ровно. Так ровно он говорил только тогда, когда по-настоящему встревожен.

— Я возьму его на передаче, — сказала я. — Всё будет по протоколу. Я не одна, со мной отдел.

— Я знаю, — сказал Игорь.

Но руку с руля он переложил на мою. И держал так всю дорогу до города. Молча.

И я, дура счастливая, в тот момент думала только о том, какая у него тёплая ладонь.

А не о том, что человек, который не умеет тревожиться напоказ, впервые на моей памяти — тревожился.

Это я пойму позже. Я вообще много чего поняла позже, чем следовало. Профессиональная деформация наоборот: чужие дела вижу насквозь, своё —последней .

Глава 20. За город

Идея была его. Что само по себе достойно занесения в историю, потому что за всё наше знакомство идеи были или мои, или Жаннины, или банды в полном составе, а Игорь обычно шёл следом и страховал. А тут он позвонил в субботу утром и сказал четыре слова: