— Корсаков.

— Ворон.

И дальше я сделал то, чего не делаю. Я заговорил с человеком первым больше чем на одно слово. Точнее — я не выдержал и прочитал её вслух. Разложил по мелочам: часы, вино, два круга по залу, неправильно выбранный день. Сказал, что она ловит афериста и что пришла не в тот вечер.

Зачем я это сделал — отдельный вопрос, на который у меня нет ответа, который мне самому понравился бы.

Версия для внешнего употребления: чтобы она поняла, что её видно насквозь, и перестала играть в шпионку в моём клубе.

Версия настоящая, которую я держу там же, где тишину: мне хотелось посмотреть, как она отреагирует, когда с ней проделают её же фокус. Большинство людей, когда их читают, пугаются или злятся.

Она — задумалась. На секунду растерялась, а потом в глазах у неё вспыхнул азарт. Чистый, незамутнённый азарт человека, который встретил равного и обрадовался, хотя только что проиграл.

Я узнал этот огонь. У меня самого такой загорается раз в сто лет. И я очень, очень не хотел признавать, что мне приятно было его зажечь.

Дальше она пыталась меня разговорить — наседала, язвила, подкалывала. Я отвечал коротко. Не потому, что мне нечего сказать. А потому, что короткими ответами я её бесил, а злая Ворон — это, как выяснилось, отдельное произведение искусства, ради которого не жалко картин на стенах.

Она спросила, помогаю ли я людям или только подпираю стены. Я честно ответил, что помогаю тем, кому должен, а ей я не должен.

Это была правда. Я никому ничего не должен — я много лет именно тем и занимался, что закрывал все долги, свои и чужие, чтобы наконец не быть должным никому. Это была вся моя цель. Свобода — это когда ты никому ничего не должен и тебе никто.

Я честно стоял в этой своей с трудом заработанной свободе и наблюдал, как она разворачивается и уходит — прямая, гордая, оскорблённая,прекрасная в своём оскорблении.

И вот тут со мной случилось то, чего по всем моим правилам случиться не могло.

Я открыл рот и сказал ей в спину про вторник.

Я сам не понял, как это вышло.

Я отдал ей зацепку. По делу, к которому не имею отношения. Человеку, которому ничего не должен. Просто потому, что увидел, как она идёт по ложному следу, как теряет время в неправильный день, — и что-то во мне, какая-то старая, неистребимая, проклятая привычка не смогла смотреть, как толковый человек делает работу вслепую, когда я могу подсказать.

Это профессиональное, сказал я себе. Я полжизни прикрываю чужие спины.

Рефлекс . Ничего личного.

Я почти в это поверил.

А потом она обернулась — слишком быстро, заметила, что слишком быстро, и разозлилась на себя, я увидел, — и переспросила, откуда я знаю, как думает аферист. И я сказал правду: я полжизни думаю, как думают те, от кого нужно защищать.

Что я не сказал — так это вторую половину правды. Что прямо сейчас я с гораздо большим интересом думаю, как думает она. И не могу. Впервые за долгое время я смотрю на человека и не вижу дна. Обычно я вижу людей до самого донышка с первого взгляда, это и спасало меня всю жизнь, и портило её. А эту — нет. Глубоко. Темно. Не достать.

Для безопасника человек, которого не можешь просчитать, — угроза.

Для меня — кажется, что-то похуже угрозы. Но это слово я в тот вечер ещё не готов был произнести даже мысленно.

Домой я шёл пешком. Я часто хожу пешком — это единственное время, когда мне никто не нужен, и я сам себе вполне сносная компания.

В тот вечер компания была так себе. Потому что я поймал себя на том, что прокручиваю в голове не дыры в охране клуба, ради которых меня туда позвали, а одну женщину в платье, которое ей не идёт, и с часами, которые ей не идут, и с лицом, которое идёт ейпреступно .

«Это пройдёт», — сказал я себе.

Я хорошо умею говорить себе разумные вещи. Я просто разучился им верить где-то в районе той самой свадьбы, когда один взгляд через зал задержался дольше, чем прилично.

Я твёрдо решил, что больше с ней не пересекусь. Дело не моё. Женщина не моя. Свобода дорогая, выстрадана, отдавать не намерен.

Я, человек, который много лет просчитывал всё на три хода вперёд, в тот вечер искренне не понимал, что уже опоздал.

Это, кстати, единственное утешение в этой истории. Что не понял не только я. Она, профессиональный знаток человеческих душ, в ту же минуту в другой части города сидела за рулём и тоже врала себе, что это просто дело.

Мы стоили друг друга. Двое лучших в городе специалистов по чтению чужих секретов — и оба в упор не видели одного, самого крупного, написанного аршинными буквами прямо перед носом.

Это даже смешно.

Если бы мне тогда кто-то сказал, что через несколько месяцев я буду сидеть с этой женщиной в одной машине в засаде, в три часа ночи, и слушать, как она шёпотом пересказывает мне сюжет детектива про отравленные пирожные, и при этом думать, что давно не был так счастлив, — я бы порекомендовал этому человеку хорошего врача.

И был бы, как обычно, неправ.

Глава 5. Вторник

Во вторник я пришла подготовленной.

Это значит, что я пришла в том же ненавистном платье (другого приличного у меня нет, а зарплата следователя не предполагает гардероба для светских прудов), но на этот раз — с планом. Настоящим. Записанным. Я даже завела отдельный блокнот, маленький, в кожаной обложке, солидный, как у настоящего сыщика, а не как тетрадка, в которой я обычно веду дела и рисую на полях злых человечков.

В блокноте было написано:

«ПЛАН.

Прийти.Быть приманкой.???Поймать афериста

».

Пункт три меня смущал. Но, как показывает практика и пятьсот прочитанных детективов, пункт три всегда дописывается сам, по ходу, в самый неподходящий момент. Главное — обеспечить пункты один и два, а судьба подкинет третий, обычно в виде неприятностей.

Судьба в тот вечер превзошла себя.

Пункт один — «прийти» — я выполнилаблестяще . Тут мне нет равных.

Пункт два — «быть приманкой» — оказался сложнее, чем я думала. Выяснилось, что я не очень умею быть приманкой. Я умею быть следователем, который пугает приманок. А вот стоять с бокалом, мило улыбаться и излучать «я богатая одинокая дурочка, заберите мои деньги» — это, оказывается, отдельный навык, которому меня в академии не учили.

Я попробовала улыбнуться зеркалу в дамской комнате. Зеркало испугалось. Из зеркала на меня смотрела женщина, которая улыбается так, будто прикидывает, куда тебя закопать. Я честно поработала над лицом минут пять. Стало хуже. Стало похоже, что я прикидываю это с особым удовольствием.

— Ладно, — сказала я зеркалу. — Будем брать не обаянием. Будем брать упрямством. На упрямстве я уехала дальше, чем многие на обаянии.

Зеркало не возразило. Зеркало меня уже немного боялось.

Я вышла в зал и приступила к работе приманки так, как умею: то есть встала у стены с бокалом и начала сверлить помещение взглядом следователя, который ищет, кого бы арестовать.

Минут через десять ко мне подошёл официант и осторожно спросил, всё ли в порядке и не вызвать ли кого-нибудь.

— Кого? — уточнила я.

— Не знаю, — честно сказал официант. — У вас лицо человека, которому может понадобиться… кто-нибудь.

Я поблагодарила официанта, сделала вывод, что как приманка я провалилась с треском, и решила сменить стратегию. Раз ко мне не идёт добыча — пойду к добыче я. Я же следователь, а не червяк на крючке. Червяк ждёт. Следователь ищет.

И я пошла искать.

Я нашла его на удивление быстро.

Точнее, я нашла мужчину, который подходил под мой портрет так идеально, что я даже засомневалась — не слишком ли. Красивый — не пошло, а правильно красивый, как актёр на роль порядочного человека. Дорогой костюм, но без крика. Стоял он в окружении двух дам бальзаковского достатка и слушал их так, будто они рассказывают ему тайны вселенной, а не про ремонт на даче.