Потому что выходов было два, и оба плохие.

Первый: отступить совсем, не лезть, дать ей делать её работу, как взрослому профессионалу, которым она и является, — и сходить с ума от страха, что протокол не успеет.

Второй: вмешаться. Подстраховать. Сделать что-то, чтобы она была в безопасности, — и тем самым предать её доверие, влезть в её дело, повторить то, что с ней всю жизнь делал отец.

Я, человек, который всегда знал, где выход, сидел в машине и понимал, что любой выход ведёт туда, куда я не хочу.

Это, кстати, и есть любовь, как я теперь понимаю. Это когда впервые в жизни нет хорошего выхода, потому что любой ход может ранить того, кого любишь.

Раньше у меня всегда был выход. Раньше яникого не любил.

Дома я не лёг. Сидел на кухне, гонял остывший чай и делал то, чего поклялся не делать.

Я начал прорабатывать варианты. Как подстраховать её на передаче так, чтобы она не узнала. Как оказаться рядом, не влезая. Как уберечь — тайно.

Я ловил себя на этом и останавливался. Говорил себе: не смей. Она профессионал. Она тебя не просила. Это её дело. Уберечь тайно — это и есть худшее, что ты можешь сделать, это именно то, за что её всю жизнь душили заботой.

Говорил — и снова прорабатывал. Потому что страх был сильнее доводов. Страх вообще плохой советчик, но очень настойчивый.

Я не знал тогда, что готовлю своими руками. Я думал, я готовлю её безопасность.

Я готовил ту самуютёмную ночь , в которой всё чуть не рухнет.

Знал бы — остановился.

Но я, человек, который читает всех насквозь, в ту ночь не смог прочитать самого простого: что иногда «уберечь » и «потерять » — это одно и то же действие, просто видишь ты это слишком поздно.

Как, впрочем, и она. Мы оба, два лучших чтеца в городе, шли в эту стену с открытыми глазами и не видели её в упор.

Идеальная пара. Что тут скажешь.

Глава 22. Семейный подряд

За три дня до передачи всё было готово.

Место — людный торговый центр, нейтральная территория, где «Артур» назначил «оформление сделки». Время — вечер пятницы, час пик, толпа. План — я прихожу с деньгами (мечеными, разумеется), он берёт, я подаю сигнал, группа захвата работает. Чисто, по учебнику, отрепетировано. Я провела три месяца ради этих десяти минут и была готова к ним, как невеста к свадьбе, только вместо фаты у меня был микрофон под блузкой.

Я была собрана, спокойна и почти счастлива. Дело шло к развязке, в личной жизни творилось небывалое, я даже с папой на прошлом обеде не поругалась — он молчал как-то подозрительно, но я списала это на то, что он наконец смирился.

Я зря списала. Когда мой папа молчит подозрительно — это не значит, что он смирился. Это значит, что он перешёл кактивным действиям .

Я узнала это в среду. И мир, который последние недели был таким тёплым, дал первую трещину.

В среду меня вызвал начальник.

Полковник Седых — мужик неплохой, но из той породы, что больше всего на свете боится, чтобы «не было неприятностей». Он усадил меня, помялся, поперекладывал бумажки и наконец выдал то, ради чего вызвал:

— Ворон. Тут такое дело. По аферисту твоему… Я думаю передать захват другой группе. А тебя — вывести. Координировать будешь, из штаба.

Я не сразу поняла. А когда поняла, у меня внутри похолодело.

— Вывести? — переспросила я. — Меня? Смоего дела? За три дня до захвата, который я три месяца готовила?

— Так оно… для твоей же безопасности, — сказал Седых, не глядя мне в глаза. — Фигурант, говорят, серьёзнее, чем по бумагам. Опасный. Зачем тебе рисковать. Пусть мужики возьмут, а ты…

— «Говорят»? — перебила я. — Кто говорит, товарищ полковник? Кто вам сказал, что он опаснее, чем по бумагам?

Седых замялся. И вот по тому, как он замялся, я всё поняла. У меня профессия такая — понимать по тому, как мялись.

— Поступила информация, — сказал он уклончиво. — По линии… по линии, которой я доверяю.

— По генеральской линии, — сказала я ровно. — Мой папа вам звонил.

Седых не ответил. Что было ответом.

Папа. Генерал Ворон. Который «навёл справки». Который «везде агентура». Который тридцать лет умел одним звонком решать вопросы — и теперь решил вопрос меня. Снял с дела одним звонком старому сослуживцу. Ради моей безопасности. Не спросив. Через мою голову. Как всю мою жизнь.

Я вышла из кабинета Седых, держа спину прямо, потому что Вороны не сутулятся даже когда им втыкают нож, и думала только об одном: я ему этого не прощу. Папе. Это уже слишком. Это уже даже для него слишком.

Из управления я вышла и набрала папу прямо на улице, не дойдя до машины. Руки тряслись. У Воронов вместо инстинкта самосохранения гордость, я уже говорила, а у оскорблённой гордости Воронов вместо тормозов — вообще ничего.

— Ты позвонил Седых, — сказала я вместо «здравствуй».

— Здравствуй, дочь, — сказал папа невозмутимо. По голосу было слышно, что он не раскаивается ни на секунду. Папа вообще не умеет раскаиваться, это не предусмотрено его конструкцией.

— Ты. Позвонил. Моему начальнику. И снял меня смоего дела.

— Я позвонил старому товарищу, — поправил папа, — и попросил его не пускать мою дочь под пулю ради жуликов. Это, между прочим, моё право. И мой долг.

— Мне тридцать два года, пап! Я следователь с десятилетним стажем! Я не «под пулю», я беру брачного афериста в торговом центре, полном людей и моих коллег!

— Брачный аферист, по которому у меня есть сведения, что он не так прост, — отрезал папа тем тоном, которым тридцать лет отдавал приказы. — Я не для того тебя растил, Варвара, чтобы ты геройствовала. Посидишь в штабе. Покоординируешь. Это тоже работа.

— Это не моя работа! Моя работа — взять его! Я его раскопала, я его вычислила, я довела дело до финала! А ты одним звонком…

— Я тебяуберёг , — сказал папа. — Однажды скажешь спасибо.

И я поняла, что говорить бесполезно. С генералом Вороном бесполезно говорить, когда он решил, что уберегает. Это глухая стена, об которую я билась всю жизнь.

Я бросила трубку — впервые в жизни бросила трубку отцу, и руки всё ещё тряслись, — и поехала к единственному человеку, который, я была уверена, меня поймёт. Который сам не выносит, когда за людей решают. Который встанет на мою сторону, обнимет и скажет своё спокойное «разберёмся».

Я не знала тогда, что папа был не один.

В тот вечер я собиралась поехать к Игорю — рассказать, какую подлость устроил отец, выплакаться в его свитер, услышать его спокойное «разберёмся» и почувствовать, что я не одна против генерала с его агентурой.

Я приехала. Рассказала. И вот тут всё рухнуло.

Потому что Игорь выслушал меня — внимательно, как всегда. А потом, вместо «разберёмся», вместо возмущения, вместо того, чтобы встать на мою сторону, — помолчал. Той своей паузой. И я, которая научилась читать его паузы, прочитала эту мгновенно, всем телом, и не поверила.

—Ты знал , — сказала я.

Он не ответил. Что было ответом. Я сегодня уже видела этот ответ. В кабинете Седых.

— Игорь. Ты. Знал. Про папин звонок.

— Я не знал, что он позвонит Седых, — сказал он наконец. Медленно. Тщательно подбирая слова, как сапёр провода. — Я знал, что он хочет тебя обезопасить. Мы… говорили.

— Вы говорили, — повторила я. — Ты. И мой папа. Говорили. Обо мне. О том, как меня обезопасить. За моей спиной.

Земля уходила у меня из-под ног, и я цеплялась за злость, потому что злость — единственное, что держит, когда из-под тебя выдёргивают опору.

— Он нашёл меня сам, — сказал Игорь. — Пришёл. Сказал, что переживает за тебя. Что дело опасное. Что он хочет тебя отстранить, но ты не послушаешь ни его, ни кого. И спросил, согласен ли я, что так будет безопаснее. — Игорь посмотрел мне в глаза. И я увидела, что он не врёт, не выкручивается, говорит как есть, и от этого было только хуже. — И я согласился, Варя. Я сказал ему: да. Так будет безопаснее. Я сказал твоему отцу, чтосогласен тебя отстранить .