Жанна позвонила и сказала, что у неё «вопрос по безопасности квартиры» — кто-то якобы ходит по этажу, она нервничает, не посмотрю ли я. Я согласился. Я всегда соглашаюсь посмотреть по безопасности, это моя профессия и единственная форма социальной активности, которую я освоил.

Никто по этажу не ходил. По этажу ходил накрытый стол, шесть человек, кот и транспарант.

Я понял, что меня развели, ровно на пороге — и в этот момент окончательно осознал масштаб бедствия. Меня, Игоря Корсакова, человека, которого за всю карьеру обманули, дай бог, дважды, и оба раза это были серьёзные люди с серьёзными ресурсами, — развела женщина в мехах при помощи фразы «кто-то ходит по этажу». Я бы оскорбился, если бы не был так занят чтением транспаранта.

Транспарант гласил:«100 ДНЕЙ С МОМЕНТА, КАК ВАРЯ ВОШЛА В НАШУ ЖИЗНЬ».

Я усмехнулся. Внутри. Снаружи у меня по-прежнему было лицо человека, пришедшего проверить безопасность, — лицо, которое банда давно научилась игнорировать, но я держал его из принципа.

Сто дней. Жанна считала дни. Я мысленно отметил, что у нас с Жанной есть кое-что общее: мы оба ведём учёт. Только она вешает результаты на ватман, а я храню в голове, в разделе, к которому сам стараюсь не подходить без необходимости. В этом разделе, кстати, тоже было число. Я его не вешал на ватман. Я бы скореесъел ватман.

«Сто дней, — подумал я, разглядывая кривые буквы. — Кто-то писал от руки, маркером, и у кого-то дрожала рука на букве „Ж“. Полина. Полина всегда волнуется, когда делает что-то от души».

Я ловлю себя на том, что за этот год научился читать эту компанию, как раньше читал угрозы. Только угрозы я читал, чтобы устранить. А этих — чтобы… я не знаю зачем. Чтобы знать. Чтобы быть в курсе. Чтобы, кажется, принадлежать, хотя это слово я к себе не применял лет пятнадцать и до сих пор примеряю с опаской, как чужой пиджак.

А потом я увидел её и забыл про транспарант, про Жанну и про безопасность этажа.

Варя стояла у окна в платье, которого я раньше на ней не видел, — не в том строгом, рабочем, в котором она похожа на собственный обвинительный приговор, а в другом. Жанна, видимо, постаралась. И впервые за наше знакомство я подумал не «следователь Ворон», не «объект под присмотром», не «заноза с удостоверением».

Я подумал:красивая .

Просто красивая. Без уточнений, без оговорок, без профессиональной поправки. Я смотрел на неё через всю Жаннину гостиную и на одну неприлично долгую секунду перестал быть тем, кто пришёл проверять безопасность этажа. Стал тем, кто просто смотрит на женщину и думает, что она красивая. Я отвык от этого состояния так давно, что чуть не схватился за стену.

Потом она поймала мой взгляд и закатила глаза в сторону транспаранта — мол, ты видел этот цирк? — и я вернулся в строй. Но секунда была. Я её зафиксировал. Я всё фиксирую.

Дальше начался ужин, который я могу описать только в терминах боевой операции, потому что других терминов у меня для происходящего не нашлось.

Это была атака. Скоординированная, многовекторная, с распределением ролей. Я такое видел только у хорошо подготовленных групп, и, признаться, профессионально залюбовался уровнем подготовки противника.

Жанна работала тараном. Она перемещала мебель и людей с тем непробиваемым напором, против которого нет приёма. Я дважды пытался занять безопасную позицию у стены — дважды Жанна материализовывала рядом стул, бокал и Варю. На третий раз я сдался. Опытный боец знает, когда позиция не держится.

Полина работала разведкой. Задавала вопросы — мягкие, безобидные на вид, как мины в траве. «Игорь, а вы любите за город?» Я ответил «там тихо», что было чистой правдой и казалось безопасным. Через минуту выяснилось, что Варя тоже как бы любит за город, и что мы, оказывается, идеально совпадаем по загородному вопросу. Я понял, что попал на минное поле, и дальше отвечал односложно, как на допросе у толкового следователя. У меня, кстати, был опыт допроса у толкового следователя. Она сидела напротив и ела салат.

Ева работала психологической войной. Она не обращалась ко мне напрямую — это было бы слишком просто отразить. Она роняла в воздух тезисы. «Самые крепкие пары — это два сложных человека, которые друг друга боятся». Пауза. Салат. «Знаете, что хуже всего? Когда двое умных из гордости упускают друг друга». Я слушал это с каменным лицом и думал, что Ева опаснее всех, кого я знал, и что хорошо, что она на нашей стороне, потому что Еву в роли врага я бы себе не пожелал.

Кирилл единственный вёл себя как человек. Подсел ко мне, налил, сказал негромко:

— Не сопротивляйся. Бесполезно. Я год держался. — Кивнул на Еву. — Видишь результат? Лучшее, что со мной случилось. Эти, — он обвёл взглядом стол, — всегда добиваются своего. Особенно когда правы.

— А они правы? — спросил я. Зачем-то.

— А ты сам не знаешь? — спросил Кирилл.

Я знал .

В том-то и беда, что я знал.

Кот по имени Кнут довершил разгром.

Этот кот, я убеждён, состоит с бандой в сговоре. Он вышел, оглядел поле боя профессиональным взглядом, нашёл меня, нашёл Варю — и улёгся точно между нашими стульями, как делал и в прошлый раз. Демонстративно. С намёком.

Кот-провокатор. Я работал с провокаторами. Этот был хорош.

Я посмотрел на кота. Кот посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «и ты туда же, здоровяк». Я не нашёлся что возразить коту. Это, кажется, был первый случай в моей жизни, когда меня переиграл кот, и я даже не разозлился. Я начинал привыкать, что в этой компании меня переигрывают все, включая фауну.

А потом Глеб задал мне вопрос про свободу.

Прилюдно. При всех. С той безжалостностью, на которую имеет право только человек, который сам год назад прошёл ровно через это и теперь смотрит на тебя с пониманием палача, который когда-то сам лежал на этой плахе.

«Ну и как, — спросил он, — свобода?»

И вот тут, впервые за вечер, мне стало не смешно.

Потому что я действительно сказал ему когда-то ту фразу. Про то, что свобода — это когда никому не должен и тебе никто. Я тогда в это верил. Я этим жил. Я выстроил вокруг этого всю свою жизнь, как крепость вокруг колодца, — и колодец, между нами, был пустой.

А теперь за столом сидела женщина, которая ела чужие орехи в засадах, прятала Донцову под гречкой, лезла в тёмные подъезды без страховки и расшифровывала мои молчания лучше, чем я сам, — и я понимал, что моя хвалёная свобода рядом с ней стоит ровно столько, сколько стоит пустой колодец рядом с живой водой.

Все смотрели на меня. Кот поднял голову. Варя сидела красная и делала вид, что её тут нет.

Я мог отшутиться. У меня в голове было заготовлено три способа уйти от ответа, не соврав. Я профессионал, я умею уходить от ответа.

—Переоценена , — сказал я.

И стол взорвался. А я смотрел на Варю — на то, как она покраснела ещё гуще, как закусила губу, чтобы не улыбнуться, и как всё-таки улыбнулась, — и думал, что отдал бы свою хвалёную свободу всю, до копейки, за право смотреть на эту улыбку регулярно.

На балкон мы сбежали одновременно.

Я не планировал. Я вообще-то планировал тихо отступить к выходу под шумок — это была грамотная тактика, я уже наметил маршрут. Но она пошла на балкон, и я пошёл за ней, и только на холодном воздухе, закрыв за собой дверь, понял, что отступал не к выходу. Я отступал за ней. Ноги решили за меня. Ноги в последнее время вообще много чего решали за меня, не спросясь.

Она сказала, что они невыносимы. Я согласился. Она перечислила, чем именно они невыносимы. Я соглашался на каждый пункт, потому что каждый пункт был правдой и потому что мне нравилось, как она их перечисляет — сердито, быстро, загибая пальцы.

А потом она спросила: почему мы оба сбежали на балкон вместе, а не в разные стороны?