Предложение стоящее, отчего бы не принять.

Однако он как-то не ожидал, что служба будет такой… такой вот.

Одно дело заговорщиков в темницу волочь, и совсем другое — ряженую свинью в чужой дом. Как-то свиньи с Конторой не стыковались.

— И что со мной дальше будет? — спросил он. — Потом? Как тут закончим?

— Ну… отправят на учебу. Для всех или уедешь наследство принимать, или в отпуск по здоровью, или еще куда… пару месяцев тренировок. Практика под руководством мудрого наставника, — Персиваль выпятил было грудь, но охнул и схватился за поясницу. — Чтоб, если я опять свалюсь… бабка лично с меня шкуру спустит. А она может.

— Тогда не вались.

— Спасибо за совет. На самом деле работы у нас много, всякой и разной. Посмотрят, где ты больше пользы принесешь. И не переживай. У нас, конечно, служба донельзя своеобразная…

— Я вижу.

— Это ты только начинаешь видеть… но о другом. Начальство придерживается мнения, что всякому овощу — своя грядка. В том смысле, что одни, как моя бабка, зелья варят, а другие по лесам бегают с мохнатым задом. И то, и другое нужно, но ты зелье не сваришь, а бабка… нет, побегает она пободрее молодых, но… это как бы всё одно не то. Так что заставлять делать что-то, противное твоей душе и натуре, не станут. Разве что судьба выпадет. Но это как в жизни. Она ж тоже не спрашивает, чему там выпасть.

Звучало на диво логично.

По-философски даже.

— На самом деле истинный оборотень — это очень и очень серьёзно. Особенно такой…

— Какой? — уточнил Даглас, поддерживая свинью, что норовила выпасть. И та, дёрнув ногой, вздохнула, а потом трогательно, как-то совсем по-человечески, пристроила голову на плечо.

— Со стаей не связанный. Так-то оборотни есть, живут, но… скажем так, если брать псовых…

По спине побежали мурашки, и губа дёрнулась. Даглас едва не зарычал, но вовремя спохватился. С чего бы ему рычать?

— То служат они, конечно, охотно. Но больше в армии. Они порядок любят, все эти чины, правила и прочее… при этом порой прут, что дурь, что сила, особенно у молодых. Вот и ставят над ними своих же. И вышло как-то, что верные — это да, но своим кланом, отдельным. Охраной ведают. Лично государю подчинены. И для нашего дела не больно годятся. Горные же кланы, наоборот, себе на уме… нет, если клятву дадут, то сдержат. Но это если дадут. Им наши дела не интересны, у них свои игры вон… Твой прадед небось крепким мужиком был, если сумел оттуда невесту выкрасть.

— Не знаю. Как-то не рассказывали. Думаешь, выкрал?

— Чтоб инородцу и человеку да оборотницу отдали? Нет, Даглас, о таком я не слышал. Так что ты у нас — полный эксклюзив.

— Я прямо проникся.

А вон и поместье. Купается в лучах рассвета.

— Чтоб… нам надо в обход, — Даглас вовремя спохватился. — Там моя сестрица с тэрой Киарой в оранжерее что-то обсуждали.

— Думаешь ещё не ушли?

— Не уверен, но шансы есть. Мели порой увлекается… не надо, чтобы нас видели… в таком виде.

И ладно сестрица, хотя… она точно узнает это розовое платье, его сложно не узнать. Но вот тэра Киара… ей как всё объяснить?

— Ты прав, пожалуй. Тогда… вон туда давай.

— Значит, оборотни в горах…

— Не только. Есть медведи, но они вовсе службу не жалуют, очень консервативны по натуре. Живут отдельными общинами. Там свои обычаи, свои привычки… всё больше хозяйствуют. Тебе, к слову, в горы соваться не стоит. Чужак, да ещё сильный. Это прямой вызов, считай. А тебе оно надо?

— Нет…

— Вот то-то же… ты как? Не устал?

— А если устал?

— Крепись! Тут уже… вон, давай по тропинке и к конюшням… туда.

— А ты уже знаешь, где конюшни?

— Конечно. Ты ж тоже знаешь.

— Следил?

— А то… работа такая. Но это правильно. Когда на новом месте оказываешься, первым делом стоит пробежаться и посмотреть, где тут и чего… и как охраняется.

— И как?

Про охрану Даглас и не подумал, потому что не видел её.

— Никак, дружище… это самое подозрительное, потому что когда в доме такого параноика, каким был Каэр, нет видимой охраны, поневоле в голову приходят самые недобрые мысли. Вот! Пришли…

Персиваль огляделся и поманил к низкому длинному строению, от которого привычно и приятно тянуло запахом свежего кислого хлеба, соломы и лошадей.

— Сейчас… вот…

Он откинул крюк. Дверь распахнулась беззвучно, и Персиваль махнул рукой.

— Давай… заноси… вот, сейчас найдём.

Конюшня была огромной. Здесь и полсотни лошадей разместятся легко, если не сотня. Узкие окна под потолком пропускали слабый свет, и потоки его заливали, что широкий коридор, что аккуратные чистые денники. Пофыркивали, всхрапывали лошади, и кто-то там, дальше, тоненько заржал, возмущённый ранним вторжением.

— Всё, — Даглас свинью положил и повёл плечами, которые прилично так затекли. И шею ломило. И спину. — Куда…

— А сюда давай, — Персиваль открыл ближайший денник, где хранились ровные тюки сена. — Вот туда засунем, присыплем сверху… погоди…

Он потянулся к ближайшему.

— Надо расставить, чтоб внутри было место, тогда хорошо получится… — он дёрнул тюк и скривился, охнул. — Да чтоб…

— Тэре Анхен покажись. Может, посоветует мазь какую или зелье.

Персиваль вздрогнул.

— Пожалуй… всё не настолько плохо. Поверь моему опыту, ведьма, конечно, посоветует зелье, и оно даже поможет, но вот побочные эффекты…

— Дай я, — Даглас отобрал тюк и поднял. — Иди вон… свинью свяжи.

— Зачем? Заклятье…

— Заклятье — это хорошо, а веревка надёжней. Если её и вправду танерийцы сотворили или изменили, то не факт, что заклятье удержится надолго.

— Эм… а чем…

— Веревку возьми, — Даглас перекинул тюк к двери. — Разрежь и вперед, спутывай. И давай, пока здесь никого нет, а то…

— Не учи…

Даглас попытался соорудить из тюков сена нечто, напоминающее нору. Выглядело, мягко говоря, своеобразно.

— Так… одно копыто, теперь другое… и давай… Даглас, подержи ей ноги, а то брыкается…

Тонкий визг перебил Персиваля, и Даглас обернулся, выронив тюк, который, конечно, рассыпался ворохом золотистого сена. Свинья, с разбегу ударившись в грудь Дагласа, кувыркнулась, хлопнув по лицу кружевным подолом, рухнула на пол. И снова взметнулась солома, а свинья с неожиданной прытью рванула к выходу.

— Стоять, чтоб тебя! — возопил Персиваль, между ног которого она протиснулась, только взметнулась пена розовых кружев. — Стоять!

Он неловко покачнулся и, взмахнув руками, поминая всех свинских родственников до десятого колена, рухнул в проход. Персиваль сумел извернуться и вцепиться в кружево.

— Уи! — возмущённый свинский вопль сотряс воздух.

— Падла! — не менее возмущённый вопль гвардейца был ответом. Свин всхрапнул и попытался выпутаться из платья, но Персиваль, ловко перебирая руками, пополз к нему, чтобы навалиться всем своим весом. Свин захрипел…

— Могу я узнать, что здесь происходит? — сухой строгий голос заставил Дагласа прикусить язык, с которого рвались слова не совсем, мягко говоря, цензурные.

Свинья затихла.

Персиваль тоже.

— Нет, я, конечно, слышал, что за последние годы нравы королевской гвардии изменились и не в лучшую сторону, но, признаться, не верил, — герцог Доннал дэр Туар стоял в проходе. Фигуру его окутывал солнечный свет, а тень легла поперек прохода, и в этом было что-то донельзя символичное. — Чтобы двое тэров, дворян, показавшихся мне с первого взгляда людьми, может, и не самыми приятными, однако достойными, затащили в конюшню девицу…

— Хрю, — жалобно произнесла свинья.

— Это… — Персиваль поднялся на четвереньки. — Это не девица!

— Не имеет значения…

— Это свинья! — выпалил Даглас.

— То есть, девиц королевским гвардейцам уже мало? — прозвучало на диво издевательски. — Вкусы, безусловно, у всех разные.

И…

Так, герцог всё равно был нужен.

— Прошу прощения, крайне неловко, что вы стали невольным свидетелем… — произнёс Даглас настолько спокойно, насколько сумел. — Однако и хорошо. Вы нам нужны.