Нет, ну само же вырвалось.

Честно.

Нельзя доводить честных некромантов!

Глава 24 В которой враг действительно не дремлет

Именем Дамблдора, Уизенгамот приговариваривает вас к 4 годам смерти.

О странных мерах наказания

Ликий, старший над идущими-по-следу нахмурился, глядя на то, как вспыхнувшие было алым камни медленно бледнеют.

— Снова? — робко поинтересовался Орик, опять не сдержав неуместное любопытство.

И сейчас вот изо всех сил старается удержать на лице выражение почтительной безмятежности, но глаза поблёскивают, шея вытянулась, ноздри раздуваются. Даже вперёд подался, чтобы разглядеть получше. Одёрнуть бы, но…

Нет.

Лучше уж пусть спрашивает, чем как прежде пытается стать невидимым.

— Снова, — произнёс Ликий и, проведя пальцем по обратной стороне артефакта, дезактивировал его. Огляделся.

Лес.

Деревья. Кусты. Где-то вдалеке заухал филин, и на голос его печальным стоном отозвался козодой. Тишина. Покой.

И тревожное ощущение беды.

А ощущениям своим Ликий привык доверять.

— И что дальше, мастер-ата? — Орик осмелился задать вопрос. И голову опустил, согнулся, как подобает младшему. И снова поклон был идеален.

Выверен, да так, что и не придерёшься. Впрочем, Ликий и не собирался придираться, напротив, кивнул, махнул рукой, позволяя разогнуться.

— Дальше… — Ликий подавил вздох и аккуратно завернул драгоценный артефакт в полотно.

Если бы он знал, что ответить этому мальчишке, который вёл себя совсем не так, как должно бы вести юнцу Высокой крови.

Орик терпеливо ждал ответа. И ни взглядом, ни движением не выдал собственных мыслей, если те были. И глядя на эту, только-только начавшую обрастать макушку, Ликий испытывал престранное чувство: смесь неуместного раздражения и ещё более неуместной жалости.

А ещё желания взять мальчишку за шкирку и встряхнуть.

Напомнит, кто он.

И чьей крови.

И что матушка его благородная приходится единоутробной сестрой Верховной Жрицы Танари Скилии Темноокой. А отец не раз и не два разделял чашу с Великим Ханом, и из его же рук принял копьё с серебряным наконечником и бунчуком из волчьих хвостов. А с ним и право владеть землями, что простираются вдоль полноводного Шемера. Именно он, Аргунт Разящая рука, и поручил сына заботам Ликия… пусть и представил это совсем иначе.

Он отправил Ликию приглашение, а с ним да гонцом — жеребца вороной масти, с драгоценной сбруей, с копытами, выкрашенными алой краской, злого да быстрого, чтобы гость дорогой не заставлял хозяина ждать. Тогда Ликий, говоря по правде, растерялся.

Но разве отказывают Хану?

И жёны, тоже примолкшие, быстро нарядили Ликия.

Ласково принял его хан. В шатёр позвал и усадил на алую кошму, и вправду, как равного. И сам накладывал на серебряное блюдо жёлтый кабах, щедро приправленный бараньим жиром, и подливал тёплый чай. И расспрашивал про жизнь, про то, тучны ли пастбища, хороши ли табуны, добры ли жёны.

Про дела былые.

Про дар Ликия и храбрость его, и про то, сколь часто случалось тому бывать по другую строну гор… и Ликий отвечал, как подобает, вежливо, сдержанно и красиво, чтоб порадовать большого человека беседой. Тот и порадовался. И снял с руки серебряный браслет с подвесками-лошадками и рунными узорами, и снова же лично надел на руку Ликия.

А после изложил просьбу.

Это звучало просьбой. Но Ликий давно жил под солнцем Танари, а потому понял всё верно.

Пройти старой тропой?

Будет лишь рад. Не то чтобы мирная жизнь была ему не по нраву, нет… но слишком уж она убаюкивала, не говоря уже о том, что последние годы выдались тяжёлыми. Непогода высушила травы, и скот пришлось забивать раньше срока. А потому бараны были тощи, лошади не лучше, а мясники крутили носом. Мол, много таких вас.

И цены на мясо упали.

На химер же поднялись и вовсе неприлично.

Младшая жена родила и снова девку, за что Ликий её, конечно, побил, не сильно, больше для порядку, иначе точно не поняли бы. Но прогонять не стал, уж больно хороша была, заразина этакая. А чтоб слёзы унять, поднёс серьги золотые с красными каменьями.

Нет, так-то девка — тоже неплохо, за хорошую девку и дюжину коней взять можно, но и голой-босой в чужой шатёр её не пустишь. А стало быть, надобно озаботиться, чтоб и сундук появился резной, и шелковые рубашки в нём, и халаты, и гребни всякие с серьгами да подвесами, чтоб никто потом не сказал, будто Ликий Степной шакал своих дочерей босоногими держит.

Вот и выходит, что кони эти ещё когда будут, если вовсе будут, а сундук уже сейчас собирать надобно.

И не один.

Как-никак одиннадцатая, и оставалось молить богов, что если мальчиком одарить не готовы, то пусть хотя бы больше девок не посылают. Этих бы прокормить да пристроить, чтоб и муж добрый, и шатёр богатый.

Где на всё золота взять?

То-то и оно…

Оттого и слушал Ликий своего хана с преогромным интересом. А уж когда о деле речь зашла, так и вовсе тепло на душе сделалось. Спокойно. На ту сторону Ликий хаживал и не один раз. Да, давно это было, но он за годы мирной жизни не ослаб, не обрюзг и ничего-то не забыл. На той стороне и золотом разжиться, и людишками, которых любой храм примет и цену по нынешним временам положит приличную. А если уж мага повезет добыть, то и вовсе… не на один сундук хватит, да.

Всё-то это Аргунт Разящая рука и сам ведал.

А потому лилась его речь рекой полноводной, наполняя душу Ликия надеждой.

И видел это хан, и щурился по-кошачьи, предовольно. И круглое лицо его блестело. И борода, щедро смазанная маслами драгоценными, тоже блестела, как и камушки в ней, и пальцы, и перстни. И всё-то в богатом шатре блестело да переливалось.

Мелькнула мысль, что в такой бы старшенькую устроить. Тут, небось, и химеры досыта едят, чего уж о жёнах говорить. Правда, у хана и без того жен больше, чем у Ликия дочерей. И все-то из крепких семей происходят, да и сами не слабы.

А стоит над ними старшая. Исхар Огнеглазая, которая нравом славится строгим, злым даже. Многое о ней говорят, и уж если слухи и до Ликия дошли, то, стало быть, не всё из сказанного ложь.

Так что, нет.

Не стоит.

Другой шатёр подыщет Ликий для дочери.

— А ещё есть у меня, друг мой Ликий, — сказал Аргунт Разящая рука, словно на мысли Ликия отозвавшись, — просьба малая. Как пойдёшь, возьми с собой сына моего. Младшенького.

Махнул рукой, и мальчишка, до того скрывавшийся за шёлковою ширмой, выскочил и упал перед отцом ниц, почтение выказывая.

— Храму я его отдал, слово исполняя, да, как видишь, не к месту он там пришёлся.

Мальчишка застыл. Ликий видел тощую шею его и гладкую тогда ещё голову.

— Не приняли его боги, а на воина учить — так староват уже. Да и тощий, слабый… — хан поморщился, верно, неприятно ему было признаваться в таком. — Но про тебя сказывают, что ты чудеса творишь.

— Я…

— Из младшего сына Таатши Ветрогляда, от которого все-то отказались, знатного охотника сотворил. Вот и подумалось мне, что может и с этим что выйдет. Покажи ему, как оно бывает, — продолжил меж тем Аргунт. — Как тропу искать, как след держать, как скрываться, чтоб ни зверь, ни человек, ни заклятье тебя не нашли.

Отказать бы.

Об этом думал Ликий, глядя на круглую голову мальчишки, которая тоже блестела, верно, чтобы не слишком выделяться среди прочих вещей шатра.

— А получится на кровь испробовать, то и испробуй. Кровь душу мужеством наделяет. Авось и поможет, а то ж глядеть на это тошно…

И в словах этих слышалась искренняя печаль.

— Печень моя раздувается от счастья, — ответил тогда Ликий, тоже кланяясь и низко, пусть и пришёл он в дом гостем, но не след забывать, кто он есть на самом деле. — Что столь великое дело доверяют мне, однако же… путь на ту сторону и в мирное время не прост. И всякое может случиться… маг ли, зверь лесной или… иное нечто…