— Позвольте, — матушка протянула руку и, потянув бумагу, в которую жалобщик почему-то вцепился, точно вдруг передумав, ловко выдернула её из дрожащих пальцев. Развернула. Пробежалась взглядом. Посмотрела на секретаря. — Стало быть, прокляли градоправителя?

— Прокляли, тэра! — закивал человечек. — Вот прямо взяли и прокляли…

— И на что?

Секретарь запнулся.

Покраснел.

— Это… это неприлично говорить, — сказал он, покосившись на кузин, которые, конечно, тоже не упустили возможности поучаствовать в беседе. Правда, пока скромно стояли в стороне, делая вид, что их тут нет. — Не при юных тэрах… но проклятье страшное! Я даже боюсь сказать. Но бедняге пришлось в отставку подать.

— Какой кошмар, — сказала матушка, обмахиваясь веером. — И что, угрожали учинить грабёж? В городе?

— Именно. Лично слышал, — секретарь прижал руки к груди и поклонился. — Вы… извините, я волнуюсь. Но с этим нужно что-то делать! Жители боятся. Пошёл слух, что там некромант есть! Всамделишный.

— Есть, — подтвердила матушка.

— Вот… а с ним и другие!

— Некроманты?

— Не могу знать. Маги. В город явились и бесчинства учинили.

Матушка протянула бумагу, которую тэр Бернхард прочёл, ибо таков был его долг. Правда, ничего конкретного в бумаге не было.

Проклятье.

Бесчинства.

И никакой конкретики. В общем, обычная скучная кляуза.

— Прямо так сразу и учинили? — матушка приподняла бровь.

— Именно. Едва с поезда сошли и всё…

— Быть того не может! — возмутилась кузина Ульрика. — Мы…

— Тише, дорогая, — матушка подняла руку, и этого хватило, чтобы девушка замолчала. — Думаю, мы разберемся. И что за бесчинства?

— Так… — глаз чиновника дёрнулся влево. Правый. — Человека они едва не до смерти укатали.

— Простите? Это как?

— Усадили на коня, который и не конь вовсе, а потом пустили его скакать! Господин до сих пор заикается, и целители говорят, что, скорее всего, так оно до конца дней и останется. И ещё нервный тик у него. Левого глаза, — секретарь ткнул пальцем, потом спохватился, что на себе подобные вещи показывать не след, и отвернулся, поплевал себе за спину. — И тоже останется.

Тут тэр Бернхард, надо сказать, несколько растерялся. Нет, бесчинства, следует признать, порой случались. Более того, являлись вполне себе обыденной частью воинской службы. И сопряжены были по мнению тэра Бернхарда с долгой дорогой, зачастую сопровождавшейся потреблением некоторых напитков. Однако, как правило, сводились упомянутые бесчинства к матерным песням в хоровом исполнении, пьяным дракам или просто избиению вагонных служащих, которые оказывались вдруг недостаточно расторопны или же смотрели как-то не так.

Бывали инциденты в публичных домах.

Дуэли.

Но чтоб конём кого-то укатать? Это… что-то новое.

— А когда друзья несчастного начали взывать к справедливости, то некромант показал свою силу, — секретарь состроил скорбную мину.

— Прям вот так? Взял и показал? — у матушки подрагивали губы. — Прилюдно? Невообразимо, — произнесла матушка тем своим тоном, который заставил тэра Бернхарда жалобу перечитать.

Нет, снова ничего такого.

— На коня усадили силой? — уточнил он.

— Н-нет, — секретарь ответил не сразу. — Обманом.

— Свидетели есть?

— Д-да.

— Коронного маршала вызывали?

— Он присутствовал, — секретарь скривился, — однако он, как бы это выразиться, не совсем ясно представляет всю сложность ситуации.

— Я тоже не до конца её представляю, — тэр Бернхард вернул жалобу. — Мне необходима конкретика. Кого усадили. Как усадили. Кто сажал. Кто держал. Кто обманывал и каким образом.

Потому что воображение его, возможно, несколько ограниченное, если верить кузинам, отказывалось представлять ситуацию, в которой кого-то можно усадить на коня, тем паче обманом. И тем паче укатать этим конём.

Как можно кого-то укатать конём?

Если человек не умеет держаться в седле, он упадёт. А если умеет, он или справится с конём и поедет, или не справится и тогда, опять же, упадёт. Возможно, сломает себе при падении что-либо, но вот чтобы нервный тик заработать?

Или заикание?

— Подробности, — постановил он, возвращая жалобу. — Мне нужны подробности. И о проклятье тоже.

— Но…

— Я буду читать лично. Уверяю, мне подобное чтение давно не наносит моральных травм.

Глядишь, и развлечёт. Обычно жалуются на вымогательство, склонение к мздоимству, грубость, хамство, совращение невинных дев или оскорбление чужих жён действием.

А вот проклятье и укатание конём — это что-то новое.

Прям даже интересно стало.

— И с градоправителем я хочу встретиться, — постановил тэр Бернхард. — Необходимо будет заключение целителя с оценкой ущерба, причинённого здоровью проклятого. Если таковой причинён.

— Причинён, — закивал секретарь. — Вы не представляете, какой! Ему супруга голову разбила. Вазой. Из горного, заметьте, хрусталя.

— А проклятье при чём? — не удержалась кузина Элоиза, и Бернхард мысленно присоединился к вопросу.

Если супруга и вазой, то при чём тут проклятье?

Странно у них тут всё.

— Так, она имела неосторожность спросить, что он думает о новом её наряде, — секретарь обернулся и шёпотом продолжил. — А он теперь не только правду говорит, он говорит, что просто не может молчать, когда спрашивают! Физически! Вот и высказался. И про платье, и про причёску, и в целом.

Он провёл ладонью от макушки до пояса. А потом руки развёл.

— И особенно про любовь тэры к пирожным. Она ответила. Слово за слово. Она про его сестрицу, он — про её матушку. Так и дошли до любовницы, которой он недавно дом купил. Ну и дальше всё. Ваза.

Интересное, однако, проклятье.

Затейливое.

— Вот так! — секретарь развёл руками. — Жил обычный честный чиновник, а теперь что? Главное, что и на детей пало. Дочь прямо в лицо жениху заявила, что её от него тошнит, но от свадьбы отказаться нельзя, потому как она в положении…

Он замолчал.

И зажал рот рукой.

— И не только на детей, — просипел секретарь. — Это ж получается, что и я теперь… Получается, что оно заразно! Всевышний помилуй меня!

Развернувшись, он побежал прочь, причём сам, неловко подскакивая, спотыкаясь и не падая разве что чудом. Охрана неспешной рысью двинулась следом.

— Как интересно, — матушка подняла монокль. — А я тебе говорила, Берни, что тебе не хватает оптимизма!

Ему не хватало спокойствия, тишины и нескольких часов здорового сна. А ещё — отпуска. Такого, чтобы рядом ни жалобщиков, ни лизоблюдов, думающих, что уж они-то сумеют повернуть проверку так, как им надобно, ни казнокрадов… да и вообще хорошо бы, чтоб без людей.

Чтобы тишина.

Озеро.

Туман предрассветный. И покой.

Надо будет всё-таки потребовать законный отпуск, в котором тэр Бернхард не был уже лет пять как. Собраться и уехать куда-нибудь… не важно даже, куда именно, лишь бы там были озёра и не было людей. Он тяжко вздохнул, оглянулся — где-то там, за станцией виднелись редкие дома — и скомандовал:

— Выдвигаемся.

Голос его разбудил эхо и сонную ворону, что с оглушительным карканьем взлетела с крыши старого вагона. Тэр Бернхард моргнул, правда, на сей раз как-то долго получилось, потряс головой и, глядя на такую привычную суету, тихо произнёс:

— Дорогая матушка, а вы ничего не хотите мне сказать?

— Хочу. Утро просто чудесное. Но цвет лица у тебя несколько сероват. И круги под глазами смущают. Ты, Берни, слишком уж увлёкся кабинетной работой.

— Можно подумать, я по своей воле…

Просто коронный ревизор — должность весьма своеобразная. С одной стороны горы бумаг, сквозь которые приходится продираться. С другой — взятки и обещания. С третьей — несчастные случаи, которые начинали происходить, как только становилось ясно, что взятки тэр Бернхард не берет, а к обещаниям чего бы то ни было относится равнодушно. И следовало сказать, что именно эти несчастные случаи изрядно скрашивали унылое существование тэра Бернхарда.