Его прощальные слова, сказанные мне, и наши объятия.

Что ж. Я приехала строить новую жизнь, разобраться в себе, а вместо этого чувствую, будто вырвала часть себя. Ужасно, неправильно, но я тоскую по нему. Это меня раздражает, сердце рвёт на части, но я понимаю, что не могу пока избавиться от этих ощущений.

Девочки смотрят в свои телефоны с расстройством. Они пытаются поймать сеть, но роуминг не ловит.

— Мам, я не могу написать папе, — бурчит недовольно Лив по-норвежски, и таксист с интересом косится назад через зеркало заднего вида. — Нет интернета.

— Приедем — подключимся к вайфаю, — отвечаю я по-русски.

Они ведь умеют, они со мной чаще всего говорят на моём языке, но я понимаю, что сейчас они специально капризничают. Чтобы показать, как им не нравится моя идея с каникулами, чтобы показать, как хотят снова к папе.

Боже. Справиться бы с этим.

Подростковый возраст — самый сложный. Я впервые это проживаю и сразу в двойном объёме. Плюс ещё наша ссора с Эспеном. С ним мне было бы проще управляться с девочками, но…

Но всё это из-за него и происходит.

— А где вайфай будет? — уточняет Эмма тоже по-норвежски. Вредничает тоже. — Ты имеешь в виду у бабушки?

— Нет, мы пока не поедем к бабушке. У меня же здесь есть квартира. И в квартире обязательно должен быть роутер.

— А почему мы едем не к бабушке? — включается снова Лив.

— Потому что бабушка живёт с сестрой. Там у неё очень тесно.

— А роутер точно работает?

— Не знаю. Посмотрим, — пожимаю я плечами.

Лив вздыхает. Эмма молчит, поворачивается к окну и смотрит на панельные пятиэтажки, которые тянутся бесконечной чередой. Я вижу её бледное отражение в стекле.

Я переключаюсь на дорогу. Смотрю прямо перед собой, стараясь выкинуть всё лишнее из головы. Мне нужно строить план на будущее, а не прозябать дальше в своём горе. Если сосредоточусь на этом, то быстрее вернусь в строй.

Жизнь не закончилась с уходом от Эспена. Она только началась.

— Мам, — зовёт меня Лив. — А нам долго ещё ехать?

— Мы уже рядом.

Наконец такси сворачивает во двор. Старая панельная пятиэтажка, облезлая, с граффити на стенах и мусорными баками, которые давненько не вывозили. Детская площадка дышит на ладан. Всё кругом покрыто снегом, дорога грязная, мокрая.

Мы выбираемся из машины, я расплачиваюсь, перехватываю чемодан поудобнее. Лив смотрит на всё кругом с открытым ртом. Эмма же напротив поджимает губы. Но ясно одно. Мои девочки явно не рады представленному зрелищу.

— Мы здесь живём? — неуверенно уточняет Лив, окидывая многоэтажку подозрительным взглядом.

— Да.

— А на каком этаже?

— На четвёртом.

Мы входим в подъезд, и оказывается, что лифт сломан. У девочек в голове это не укладывается. Они несколько раз меня переспрашивают, а по лестнице поднимаются с таким видом, будто это всё одна большая неудачная шутка. Чемоданы тяжёлые, девочки пыхтят, Лив спотыкается на лестнице, Эмма помогает ей подняться.

Добираемся до квартиры. Внутри, конечно, атас. Не понимаю, почему мама не навела порядок перед нашим приездом. Впрочем, наверное, ей тяжело было сюда ехать. Окна закрыты, пахнет затхлостью, сыростью и пыль. Как в подвале или в старом шкафу, который не открывали годами.

— Фу, — морщится Лив. — Чем тут пахнет?

— Ничего страшного. Просто давно не проветривали помещение, — говорю я, заходя внутрь.

Вот мы и дома. В нашей маленькой, тесной двушке с низкими потолками и скрипучими полами. Коридор узкий, ванная совмещённая, на кухне — старая плита и холодильник, который, естественно, выключен, но когда я включаю он начинает тарахтеть так, будто сейчас взорвётся. Мебель старая, пыльная, покрытая слоем грязи.

Открываю окна в комнате девочек, чтобы проветрить там. Попутно отмечаю, что и постельного у нас здесь нет, и подушек нормальных. В шкафах шаром покати. Оно и понятно, здесь же жили постоянно разные люди.

Катастрофа. О таких бытовых мелочах я и подумать не успела. И теперь срочно нужно что-то делать. На карте почти ничего не осталось. Хочется реально сесть где-нибудь в уголочке это квартиры, обхватить колени руками и вволю порыдать.

Но вместо этого я натягиваю улыбку, нахожу какие-то тряпки и моющие средства. Уборка. Вот что поможет привести в порядок чувства. Хотя на деле я едва ноги переставляю. Перелёт вымотал меня изрядно.

Быстренько начинаю протирать пыль. Девочки нехотя присоединяются. Демонстративно долго елозят по поверхностям, морща носики. Обычно они не ведут себя так. Дома всегда спокойно делали уборку, готовили, мыли посуду. Но здесь им не нравится, и они не скрывают своего отношения.

— Я есть хочу, — спустя время тянет Лив.

— Я знаю. Давайте закончим с уборкой, разберём вещи. А потом я схожу в магазин, куплю что-нибудь поесть.

Это немного оживляет процесс. Я переключаюсь на мытьё полов. Оттираю следом столешницу на кухне, которая вся в разводах из-под кофе. В квартире становится проще дышать.

Уже нет этого ужасного запаха.

Я собираюсь на улицу за продуктами, а девочки проверяют интернет. Роутер действительно есть, а на полке в прихожей я нахожу документы на тариф и прочее. Мама, значит, когда-то подключала, а те, кто снимал квартиру оплачивали себе.

Отлично. Значит, вернусь и займусь этим вопросом.

Девочки ещё возятся со своими вещами, а я выбираюсь из квартиры.

Ну что ж. Первый шаг сделан. Я вырвалась из Норвегии, и мы даже довольно бодро убрались в нашем новом уютном гнёздышке. Точнее таковым оно станет позже, когда мы обживёмся.

А теперь надо купить самое необходимое и надеяться, что моих средств хватит на это всё. Я ведь и забыла какие цены в столице и настолько они отличаются от привычных мне норвежских.

Мы едем к бабушке на метро.

Девочки вертят головами, рассматривают переходы, эскалаторы, людей. Лив всё время крутится, задирает голову вверх, пытаясь разглядеть своды станции. Эмма держится ближе ко мне, но тоже с интересом оглядывается. Я вижу, как они сравнивают — здесь и там, Москва и Ставангер. Пока не знаю, в чью пользу будет сравнение.

— Мам, а бабушка нас ждёт? — спрашивает Лив, когда мы выходим на улицу.

У меня ёкает сердце. Конечно, я безрассудно сорвалась сюда, конечно, я не продумала множество вещей. И конечно, мама вчера была в шоке, когда я ей позвонила и сказала, что я в России. Надо было её как-то подготовить.

Но я думала совсем не об этом. Сказала, что Лариса — её сестра и моя тётя — уехала на новогодние каникулы к своим детям на север. Так что моя мама сейчас одна в квартире. Она безумно рада, что мы составим ей компанию на этих каникулах.

— Ждёт, конечно, — отзываюсь я и выдавливаю улыбку. — Я ей позвонила вчера, сказала, что мы сегодня навестим её.

— А почему она не приехала к нам? Почему не встретила в аэропорте? — Эмма смотрит на меня. В её глазах снова читается подозрение, которое в последнее время слишком часто там появляется. — Почему мы сами едем?

— Потому что бабушке тяжело, — признаюсь. — У неё ноги болят.

— Ноги? — переспрашивает Лив, делая большие глаза. — А что с ногами?

— Артрит. Она с трудом ходит.

Девочки молчат. Лив смотрит на меня с сочувствием, Эмма — с недоверием. Но вопросов больше нет. Остальной путь проделываем быстро. Заходим в многоэтажку. Она выглядит чуть приличнее нашей. Вот только лифт здесь тоже не работает. Прямо подстава какая-то, честное слово.

Девочки вздыхают, но поднимаются без жалоб. Забавно, как быстро они смирились с тем, что приходится по лестнице топать. В этот раз хотя бы без тяжёлых чемоданов.

Выходим на шестом этаже. Находим дверь в квартиру тёти Ларисы. Я звоню три раза, как в детстве, когда приезжала сюда в гости. Были времена, когда я даже с ночёвкой оставалась вместе с дочками тёти Ларисы. Было весело.

У меня остались воспоминания только самые приятные об этом времени. Мы тогда так чудили. Вся квартира на ушах стояла.