И теперь мне чудится, что я была наивной дурой, а она пускала слюни на моего мужа всё это время.

Хотя может я ошибаюсь? Может надумываю то, чего не было никогда?

Опять это состояние раздрая, когда ты стоишь по центру замёрзшего озера и боишься сделать шаг. Потому что лёд может треснуть, а под ним окажется очередная ложь. А я не готова снова получить укол в сердце. Там уже не осталось живого места.

— Я слышала, вы улетаете в Москву? — спрашивает Ингрид с нескрываемым энтузиазмом, от которого мне тошно. Она будто радуется тому, что меня здесь не будет на праздниках. — На каникулы же? Как так здорово! Девочкам, наверное, интересно будет.

— Да, — говорю я с приклеенной улыбкой на губах. — К бабушке летим.

— А Эспен? Он с вами тоже?

Я чувствую, как в её голосе сквозит что-то странное. Будто она уже знает ответ, а всё равно спрашивает. Если ей рассказала мама Эспена, то какого чёрта она уточняет? Чувствую подвох или ловушку. Но не знаю, как реагировать.

Но раз уж я стою здесь с ней и всем видом изображаю вежливость, то решаю отыгрывать свою роль до конца. Я справлюсь. Всего-то улыбаться, кивать. И делать вид, будто у тебя не раскрошилась вся твоя жизнь.

Всего-то.

— Нет. У него работа, — отвечаю я спокойно.

— Ах, работа, — вздыхает Ингрид и кивает с пониманием. — Он такой ответственный. Всегда в институте, всегда занят. Это похвально.

Она говорит о нём с таким мечтательным видом, что мне хочется вцепиться ей в шею. Не нравится мне этот тон. Не нравится эта улыбка и её выражение лица. Мы ещё не в разводе с Эспеном, а она уже будто пускает свои коготки, как кошка, которая перехватывает сочный кусочек мяса.

— Мы, кстати, пересекались с ним на днях, — продолжает она с тем же воодушевлением. — Я проходила мимо института, а он как раз выходил на улицу. Весь такой хмурый, задумчивый, как всегда. Но я его растормошила разговором. Эспен даже улыбаться стал. Пригласил на кофе.

Я замираю. Сердце пропускает удар. К горлу мгновенно подкатывает противный нервный ком, который не двигается ни туда, ни обратно. Я едва собираю силы, чтобы продолжить разговор.

С трудом дышу.

— На кофе? — переспрашиваю я.

— Да. Мы немного поговорили с ним. О работе, о планах, — улыбается она и небрежно пожимает плечами. — Я, наверное, заскочу к нему на каникулах. Всё-таки вся семья уезжает, он будет там совсем один… Скучать.

Я смотрю в её глаза и поверить не могу, что она вот так выдаёт мне свои планы. Смотрит так открыто, так невинно, будто ничего особенного не сказала. Будто это в порядке вещей ходить в гости к женатому мужчине, когда вся его семья в отъезде, чтобы ему… скучно, блин, не было.

А у меня внутри всё обрывается.

Я не знаю, откуда у меня столько сил, чтобы не вцепиться сейчас же ей в волосы. Чтобы не выкрикнуть, что она больная стерва. Что из-за таких женщин мой мир и разрушился. Хотя это и не совсем так.

Эспен сам выбрал путь измен. Но всё-таки… Эмоции бурлят, гоняют кровь по венам с безумной скоростью. Заставляют тысячи молоточков стучать по вискам. Перед глазами темнеет.

Надо уходить, пока я ещё хоть как-то контролирую себя.

— Это очень мило с твоей стороны, — выдаю я почти ровно.

Голос чуток дрожит на слове «мило». И мне кажется, мне не получается скрыть сарказм. Ингрид на секунду задерживается взглядом на моих губах, будто пытается понять, послышалось или нет.

Да что она вообще знает о сарказме? Или моё «мило» просто плохо прозвучало? Язык ведь мне ещё учить и учить.

— О, я просто хочу, чтобы ему было хорошо. Мы же с ним давние друзья, — выдыхает Ингрид, поправляя волосы. Она переводит взгляд мимо меня, будто прямо сейчас представляет его перед своим взором. Представляет, как будет сидеть с ним на нашей кухне и развлекать своими разговорами. Или может сразу в спальне? — Рождество — семейный праздник, а он будет один. Это грустно.

Я смотрю на её идеальную прическу и дорогое пальто. Смотрю как она улыбается, как играет роль невинной овечки. Но за всем этим образом я прекрасно вижу… лисицу, которая выходит на охоту.

Она уже приняла решение. Сейчас, пока я здесь, на этой рождественской площади покупаю подарки маме, думаю о том, как завтра улечу с Норвегии, она уже строит планы на моего мужа. На то, как приедет к нему. На то, как заполнит пустоту, которую я оставлю.

Свекровь будет рада.

Она ведь именно об этом и мечтает. Чтобы у Эспена была жена, близкая ему по духу. Норвежка, которая прекрасно его будет понимать, окутывать заботой и вниманием. Не будет истерить и не будет устраивать драмы.

В общем, кто угодно, лишь бы не я.

Я чувствую, как дикий, злой хаос внутри меня закручивается новой спиралью. Как дыхание перехватывает, как мне хочется хорошенько покричать. Мне хочется вцепиться в неё и выдать: «Он мой! Не смей к нему подходить!».

Но я молчу.

Потому что не имею права на эти слова, ведь я добровольно уезжаю. Потому что я сама сделала этот выбор. Я оставляю его. Ухожу от Эспена. И он сможет делать всё, что пожелает его душа.

Даже если мне будет больно. Снова будет очень-очень больно.

— Мне пора идти. Хорошего тебе дня, Ингрид, — говорю я и снова растягиваю губы в вежливой улыбке. — Счастливого Рождества.

— И тебе, — усмехается она, переводя взгляд на меня. Мы смотрим пару мгновений друг другу глаза в глаза. — И хорошего отдыха в Москве. Не волнуйся за Эспена. Я… присмотрю за ним.

Вот же зараза.

Присмотрит она за ним.

Я разворачиваюсь и ухожу. Быстро иду прочь, глотая слёзы, которые подкрадываются к глазам. Не оглядываюсь на Ингрид, но чувствую, как она высокомерно смотрит мне в спину. Думает, что уже победила.

А я, идиотка, сдаюсь без боя.

Но если Эспен бросится к ней в объятия, то… какого чёрта я должна биться за мужа, которому я никогда и не была нужна?

Я останавливаюсь на мосту и смотрю вниз.

Подо льдом будто бы что-то движется. Рыба, а может просто течение.

Прикрываю глаза, опираясь руками на примёрзший поручень. В голове вырисовывается Ингрид. Я снова вижу её довольную улыбку, её хищный взгляд, её идеальную причёску и дорогое пальто.

«Я присмотрю за ним».

Она так сказала, будто она уже часть его жизни. Будто меня не существует.

Снег летит в лицо. Холодно. Но я ничего не чувствую. Ни щиплющего мороза на щеках, ни ветра, который пробирается под куртку, ни того, как мои пальцы замерзают. Я вообще ничего не чувствую, кроме пустоты.

Значит, вот как. Пока я буду в Москве пытаться вернуться к жизни, она будет с ним здесь. Успокаивать и развлекать его, дарить ему своё тепло. Моему мужчине. Единственному, кого я когда-либо любила и… люблю. Всё равно, дура, люблю.

Но Эспен даже не пытается удержать меня. Ему будто плевать на меня и мои чувства. Значит, нужно выбросить всё из головы и как-то двигаться вперёд. Пройдёт же? Я смогу перебороть свои чувства, смогу жить дальше? Наверное.

Вот только вопрос с девочками так и остаётся открытым. По закону я не могу их удерживать, но я и не могу отпустить их, не могу оставить с мужем. Значит, нужно будет что-то придумать на этот счёт.

Я буду изучать законы и искать лазейки. Проконсультируюсь с юристами. Буду искать и искать. Уверена, что выход должен быть!

Но даже этот страх за девочек снова тает на дне сознания, обрываясь очередными мыслями об Ингрид. Воображение уже рисует её нашей кухне, в нашей спальне, на моём месте. Свекровь улыбается, счастливая и довольная, говорит сладко Эспену:«Я же говорила, она тебе не пара. Вот Ингрид — другое дело».

А если девочки останутся с Эспеном… Ингрид будет их воспитывать? Проклятье. Ни за что на свете!

Я открываю глаза. Смотрю на чёрную воду подо льдом. Тёмная, маслянистая, она отражает фонари, которые дрожат и расплываются на поверхности. Быстро темнеет. Колючий ветер с фьорда бьёт в лицо, и я вдыхаю его полной грудью, но лёгкие не наполняются. Словно воздуха больше нет.