Я сжимаю челюсть. Молчу.

Эспен садится рядом со мной. Близко. Слишком близко. Так, что его колено касается моего. Я чувствую тепло его ноги даже через ткань домашних штанов. По телу бегут мурашки. Хочется отодвинуться, но я не могу пошевелиться.

Эспен смотрит на мать, меня теперь будто не замечает. Но его рука... его рука лежит на столе, в паре сантиметров от моей. Ощущение, будто своим присутствием, своими почти касаниями, он хочет показать, что ничего не изменилось.

— Ты не пьёшь кофе, Алина? — спрашивает свекровь.

— Я уже пила.

— А булочку? Я пекла специально для тебя. С корицей. Ты же любишь корицу?

— Да, — говорю я. — Спасибо.

Я беру булочку, ведь это так вежливо. Я привыкла к тому, что должна быть хорошей, послушной женой в этой семье. Особенно при свекрови. Всё происходит на каком-то извращённом рефлекторном уровне.

Я отламываю маленький кусочек, кладу в рот, жую, но не чувствую вкуса. Только сухое тесто и горечь.

— Ты какая-то бледная, — свекровь наклоняет голову. — Не заболела?

— Устала.

— От чего? Дети уже большие. Домашняя работа — это ведь совсем не так сложно. Сейчас всё так технологично.

Я молчу. Потому что если открою рот, скажу что-то, о чём пожалею. И внутри меня снова всё дрожит. Я злюсь. Меня просто вымораживает, когда свекровь напоминает мне о том, что я простая домохозяйка.

Эспен вдруг кладёт руку мне на колено. Я вздрагиваю. Его тёплые, сильные пальцы чуть сжимают мою ногу. Как напоминание: ты моя. Ты никуда не денешься.

Я не дёргаюсь. Не отодвигаюсь. Сижу ровно, как статуя, и смотрю на свекровь, которая что-то говорит про погоду, про снегопады, про то, что в этом году зима холоднее обычного.

Я киваю. Улыбаюсь. Делаю вид, что слушаю.

А сама считаю секунды до того момента, когда смогу встать и уйти.

–...и фру Ларсен сказала, что у неё в саду лиса зайца поймала, — продолжает свекровь. — Представляешь, в городе! Лиса!

— Ужас, — говорю я.

Эспен убирает руку. Берёт свою чашку, делает глоток. Ставит на стол. Опять смотрит на меня.

Я чувствую его взгляд. Каждой клеточкой. Каждым нервным окончанием.

Мне хочется встать и выбежать из кухни. Не могу больше. Не могу сидеть здесь, притворяться, что всё нормально, когда внутри меня всё кипит, когда я на грани истерики.

— Извините, — говорю я, поднимаясь. — Мне нужно в туалет.

— Конечно, — свекровь кивает. — Иди.

Я выхожу из кухни. Успеваю дойти до двери, как слышу торопливые слова свекрови. Так и застываю с открытой дверью в ванную комнату.

Подслушивать нехорошо? Но она ведь особо и не скрывается. Да, сделала тон ниже, но начинает обсуждать меня, как только я вышла. Да пошла она! К чёрту всё. Я прислушиваюсь.

–...я вижу, что вы в ссоре, — голос свекрови.

— Мам, не надо, — голос Эспена.

— Нет, нет, ты послушай. Я тебе столько раз говорила. С самого начала говорила. Она тебе не пара. Слишком эмоциональная. Слишком громкая.

Пауза.

— Эспен, милый, — она понижает голос ещё ниже. — Ты только подумай. Ингрид... ну, дочь Кристины, моей подруги. Она не замужем. Она окончила экономический, работает в банке, такая спокойная, воспитанная. Вы бы были отличной парой.

У меня сердце останавливается. Что?

— Она не скандалит, — продолжает свекровь. — Не устраивает истерик. У неё хорошая семья. И она норвежка. Ей не нужно будет объяснять, как тут всё устроено. Она не будет тосковать по дому и плакать по ночам.

— Мам...

— И дети. Твои девочки. Им нужна спокойная, надёжная мать. Которая не будет разводить драму на пустом месте. Которая будет заботиться о них, а не бегать по ночам с какими-то бывшими...

— Хватит.

Голос Эспена звучит резко, жёстко. Я никогда не слышала его таким.

Но она не замолкает.

— Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, сынок. А с ней... с ней ты не будешь счастлив. Она разрушит твою жизнь. Она уже разрушает. Посмотри на себя. Ты похудел. Глаза красные. Она высасывает из тебя силы.

И в этот момент я слышу другой звук. Хлопок входной двери. Девочки. Я запрыгиваю в ванную комнату так быстро, что сердце выскакивает из груди. Прижимаюсь лицом к холодной плитке.

Боже… Свекровь меня никогда не переваривала. Но я не знала, что она ещё и сватала Эспену дочь своей подруги. Как отвратительно.

Выходные тянутся как резина.

Я почти не сплю.

Лежу в темноте, смотрю в потолок и слушаю дом. Тишина стоит такая, что слышно, как в трубах булькает вода. Девочки засыпают под какой-то фильм. Я слышала приглушённые голоса из их комнаты, потом щелчок выключенного телевизора, потом молчание.

Эспен в гостиной. На диване. Он не напирает, не приходит, не пытается говорить. Лежит в темноте, смотрит в свой телефон или в стену. Я не знаю. Я слышу только редкие скрипы дивана, когда он ворочается.

В прошлый раз, когда мы ссорились — ну, если это можно было назвать ссорой, потому что мы вообще не умеем ссориться как нормальные люди, я кричу, а он молчит, — он пришёл через два часа. Сел на край кровати, вздохнул, сказал «прости» — за что, непонятно, потому что он никогда не признаёт себя виноватым, просто говорит «прости» как пароль, как волшебное слово, которое должно всё исправить.

А сейчас он не приходит. В этот раз молчит.

И я не знаю, что это значит. Он обижен? Зол? Ему всё равно? Может, он уже принял решение, и теперь просто ждёт, когда я смирюсь с тем, что он мне изменяет? Ждёт, когда я приду и попрошу прощения за то, что посмела усомниться в его верности?

Я закрываю глаза и снова вижу её лицо. Рыжая, с длинной шеей. Как она смеётся, запрокидывая голову. Как касается его плеча.

Потом вижу своё лицо. В зеркале. Утром. Красные глаза, синяки под глазами.

В воскресенье девочки уходят гулять с утра. Я слышу, как они перешёптываются в коридоре, как Лив спрашивает «мама спит?», а Эмма отвечает «не лезь». Они что-то замечают, но не лезут.

Эспен возится на кухне.

Я лежу, смотрю в потолок и думаю, как выпутаться из этого тупика.

Развестись. Это единственное, что приходит в голову. Уехать в Москву. Забрать девочек.

Но девочки не поедут. Я знаю. Они обожают папу. Для них он — идеал. Спокойный, заботливый, никогда не повышает голос. Даже когда они принесли двойку по математике, он просто сказал: «В следующий раз будет лучше». И они поверили. А я бы устроила скандал, потому что я не могу спокойно реагировать, когда переживаю за их будущее и за то, как им будет трудно без хорошего образования.

Здесь они не будут со мной. Они выберут его.

А я люблю их, я не могу оставить девочек.

Мысль об этом высасывает все силы.

Почти всё воскресенье провожу в комнате. Хотя обычно это наше время. Семейное. Мы любим кататься по стране, посещать необычные места или хотя бы приезжать в гостиничные дома, как их тут называют хютте, чтобы просто сменить обстановку.

Вечером я ложусь спать раньше обычного. Закрываю глаза и проваливаюсь в тяжёлое, липкое забытьё. Мне снится, что я плыву по фьорду. Вода ледяная, чёрная, но я не тону. Я просто плыву, и вокруг никого нет.

Просыпаюсь от того, что кто-то говорит на кухне. Голоса. Эспен и девочки.

–...мама устала, — это Эспен. Голос ровный, спокойный, как обычно. — Не трогайте её. Пусть поспит.

— А завтрак? — Лив.

— Я сделаю.

— Ты не умеешь делать блины, — Эмма.

— Сделаю овсянку.

— Овсянку мы сами можем.

— Тогда сделайте овсянку. И не шумите.

Шаги по коридору. Дверь спальни приоткрыта. Я вижу полоску света из коридора. Эспен заглядывает внутрь. Смотрит на меня. Долго стоит у порога и смотрит. А я притворяюсь спящей. Дышу ровно, не двигаюсь. Но сердце колотится как бешеное.

Он вздыхает. Закрывает дверь.

Я слышу, как он уходит на работу. Шаги в прихожей, звук застёгиваемой куртки, щелчок замка. Потом девочки собираются в школу. Они уже сами могут собраться. Взрослые. Одеваются, что-то обсуждают, смеются над чем-то своим.