Я делаю шаг назад.

— Спокойной ночи, Эспен, — говорю я.

Разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.

В спальне я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, сползаю на пол. Губы горят от его поцелуя. Я провожу по ним пальцами. И плачу. Тихо, чтобы не услышал.

Что вообще происходит? Арктический лёд трескается?

Дни до отъезда провожу в странном оцепенении. С Эспеном мы снова не пересекаемся. Только дежурные фразы, только взгляды украдкой, только сухое «доброе утро» и «спокойной ночи». Хотя каждый раз меня будто током бьёт, когда он проходит слишком близко. И я вспоминаю тот жаркий поцелуй.

Ничего не могу поделать, но когда вижу его, в голове вспыхивает эта картинка. А губы вспоминают жар его губ. И его слова: «Ты моя», «всегда». Будто он этим поцелуем поставил свою метку, напомнил, что я никуда не уйду, потому что принадлежу только ему.

Хотя так и есть… Вообще не представляю, что когда-нибудь в моей жизни появится кто-то другой. Мерзко и противно даже думать о таком.

Девочки, конечно, чувствуют, что что-то происходит, но не понимают масштаб катастрофы, а я пока не готова с ними откровенно разговаривать. Нам бы с Эспеном самим определиться и понять, что происходит. Выработать общую стратегию в отношении детей, в отношении нашей развалившейся семьи… но вместо этого я бегу от него.

Но он сам виноват, потому что разговаривать со мной он не намерен. Что мне ещё остаётся? Я не могу делать вид, будто всё по-прежнему, когда всё уже сломано, когда не осталось никакого доверия между нами.

Когда я рассказываю девочкам, что мы едем к бабуле в Россию, вместо восторга я вижу, как они дуют губы и смотрят на меня, как на врага государства. Понимаю. И почему я думала, что будет другая реакция?

Они толком и не знакомы с моей мамой.

— Почему папа не едет с нами? — спрашивает Лив за завтраком.

Она смотрит на меня папиными глазами, в которых проглядывает неприкрытая обида. И я с трудом удерживаю на лице нейтральное выражение. Не привыкла я им врать, но в последнее время это стало моим естественным состоянием. Точнее я не вру, я просто… слишком многое умалчиваю.

И от этого тошно.

— У папы работа, — отвечаю я, не поднимая глаз от овсянки.

Закидываю ложку в рот, но не чувствую вкуса еды. Я пытаюсь быть прежней мамой для них, но на эту уходит слишком много ресурсов. Я уже и забыла, когда расслаблялась, когда просто смеялась с ними.

— Он всегда работает, — бурчит Эмма. Отодвигает тарелку. — Он мог бы взять отпуск на рождественские каникулы.

— Не мог бы. У него проекты.

— Ты просто не хочешь, чтобы он ехал, — Эмма смотрит на меня в упор. В её взгляде проскальзывает понимание. — Вы поссорились, да?

Я молчу. Потому что не могу больше врать, но и не могу говорить правду. Пока я не готова. Так что приходится снова молчать и мастерски переводить тему.

Боже. Почему всё так сложно-то?

— Мы просто съездим к бабушке, — говорю я наконец, поднимая на них глаза. — На Рождество. Повидаемся с ней. Она ведь соскучилась по вам.

— Она могла бы прилететь сама, — не сдаётся Эмма.

— Она боится самолётов. Для неё каждый раз это настоящий подвиг. Поберегите нервы нашей бабули.

Лив шмыгает носом. У неё сейчас такое лицо, будто её заставляют есть кашу через силу. Или, что она разрыдается. Бедная моя девочка.

— Я хочу, чтобы папа тоже был с нами, — шепчет она.

И у меня сердце разрывается на части.

Я тоже хочу. Я хочу, чтобы он сидел напротив в самолёте, держал меня за руку. Чтобы мы смеялись над чем-нибудь глупым, покупали шоколадки в дьюти-фри, смотрели на облака из иллюминатора.

Хочу, чтобы не было той дурацкой вечеринки, не было его молчания, не было этих слухов за нашими спинами, не было бездны, что раскинулась между нами…

Но по-прежнему уже не будет никогда. И его не будет рядом с нами в самолёте.

Он останется здесь. Будет один в этом доме.

А может… не один.

В голову настойчиво лезет мысль об Ингрид. О той, которую свекровь прочит ему в жёны. У меня внутри всё сжимается в протесте. К глазам подкрадываются непрошенные слёзы. Меня уже почти вычеркнули из этой семьи, потому что я никогда не подходила к Эспену. В отличие от этой Ингрид.

«Она не замужем. Спокойная, воспитанная. Вы бы были отличной парой».

Я невольно сжимаю металлическую ложку до боли в кулаке.

— Мам, — Эмма смотрит на мои руки. — Ты чего?

— Ничего. Доедайте.

Я поднимаюсь с места и иду мыть тарелку, чтобы девочки не видели меня такой. Провожаю их в школу, закрываю дверь и прижимаюсь лбом к холодной деревянной поверхности. Просто выдыхаю. Очередное утро прожито, как будто я участвую в каких-то боях.

И ещё сегодня последний день перед каникулами. Будет сокращённый день, так что они скоро вернутся домой. А завтра у нас вылет. Наконец-то самолёт, перелёт и родная Москва, которую я уже забыла.

А ещё на сегодня у меня есть одно дело, которое я все эти дни откладывала на потом.

Мне нужно купить маме подарок.

Что-то норвежское, что-то тёплое, уютное, чтобы она знала, что я думаю о ней. Я не видела её несколько лет. Мы были у неё пару лет назад всей семьёй. А до этого она прилетала в Норвегию. Последний раз это было, когда родилась Лив. Она помогла мне, приготовила сто банок варенья, всё расставила по местам, а потом улетела и больше не возвращалась.

Потому что слишком дорого и слишком далеко, и она боится самолётов. Хотя, наверное, дело в том, что ей слишком больно смотреть на меня — чужую, в чужой стране, с мужем, которого она почти не знает.

Я быстро собираюсь и выхожу из дома. Магазины работают недолго перед праздниками, так что нужно успеть сделать покупку.

Иду по набережной. Снег скрипит под ногами. Я глазею по сторонам без особого энтузиазма. Город украшен, как обычно. Гирлянды тянутся от фонаря к фонарю, в витринах горят свечи, пахнет корицей и жжёным сахаром. Люди улыбаются. Дети визжат. Кто-то катается на коньках на замерзшей бухте.

Рождество.

Обычно в это время в душе рождается что-то волшебное, ожидание какого-то чуда, но не в этом году. В этот раз внутри меня только гнетущая, съедающая нервные клетки, пустота и больше ничего.

Захожу в маленькую лавку с вязаными вещами. Выбираю маме шерстяные носки и тёплый плед с норвежским узором. Очень красиво. Олени, снежинки. Прямо то, что я и хотела. Идеальный подарок для мамы.

Продавщица упаковывает подарок в крафтовую бумагу, перевязывает бечёвкой. Выглядит мило и трогательно. Мама наверняка оценит.

Выхожу на улицу. Снег всё идёт.

И в этот момент я вижу знакомое лицо. Внутри меня всё переворачивается. Сдавливает лёгкие обручем, и я невольно замедляю шаг, раздумывая как же мне поступить.

Ингрид. Та самая дочь подруги свекрови.

Она стоит у витрины соседнего магазина и рассматривает серебряные подвески с рунами. Светлые волосы уложены в идеальную прическу, на ней дорогое пальто, сапоги на каблуках… Как она ходит на каблуках по снегу, уму непостижимо. Выглядит как картинка из журнала.

Идеальная. Совсем не такая, как я.

Чёрт. Ну вот и зачем я нас сравниваю? Мы совершенно разные. Я та самая горячая, темпераментная, могу ляпнуть ерунду, не подумав, а она… она арктическая, до безумия спокойная, будто какая-то аристократка, королевских кровей.

Нужно пройти мимо, чтобы она меня не заметила. Правда, не хочу я с ней общаться. Тем более после того, как узнала, что о ней говорит моя свекровь. Даже малодушно думаю, что могу обойти по большой дуге, но в этот момент она оборачивается и, конечно же, замечает меня. Широко улыбается, как старой подруге.

— Алина! Привет!

Вот блин.

Я нацепляю в ответ вежливую улыбку и делаю шаг к ней.

Мы почти не знакомы с Ингрид. Просто пересекались пару раз на рождественских ужинах у свекрови. Говорили о погоде, о детях, о том, какие в этом году красивые ёлки. Только так, поверхностно. Потому что по большей части она общалась с фру Солхейм или с Эспеном.