Он не двигается. Смотрит прямо перед собой. Профиль у него резкий, красивый. Скандинавский. Высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок. Борода чуть отросла, щетина темнеет на скулах. Его выразительные серо-голубые глаза сейчас кажутся почти чёрными.

Большой. Холодный снаружи. От него веет этим арктическим льдом — таким далёким, чужим, непроницаемым. Но внутри, я знаю, там что-то есть. Тлеет. Иначе он не рубил бы дрова на морозе с голым торсом.

Я помню. Помню, каково это быть в его объятиях. Когда он обнимает меня, то весь мир исчезает. Нет ни снега, ни ветра, ни этих дурацких сплетен за спиной, ни свекрови с её намёками. Есть только он. Его сильные, надёжные руки. Его ровное, спокойное дыхание. Его тихое, почти неслышное «ты моя», которое он шепчет перед сном.

Было. Раньше.

Я закрываю глаза на секунду. Открываю.

— Эспен, — говорю тихо. — Я хотела сказать… на следующей неделе мы с девочками летим в Москву. Я хочу проведать маму.

Эспен даже не дышит, кажется. Всё так же молчит. Смотрит в стену. Только желваки на скулах ходят. Он сжимает челюсть.

— На Рождество, — добавляю я, чтобы заполнить тишину, которая давит на меня. — Билеты уже есть. Утренний рейс.

Он не оборачивается. Но я вижу, как напрягаются его плечи — до такой степени, что ткань футболки натягивается на лопатках. Руки, сложенные на коленях, сжимаются в кулаки. Но голос, когда он наконец отвечает, звучит ровно, спокойно. Совсем, как всегда. Но я чувствую под этим спокойствием сталь.

— Надолго?

— На каникулы. До шестого января.

Он кивает. Медленно, как будто кивок требует от него невероятных усилий.

— Хорошо.

Я жду. Жду, что он скажет что-то ещё. Что спросит, почему я решила именно сейчас уехать, после всех этих дней молчания и холодных взглядов. Что предложит проводить, поможет с билетами, спросит, нужны ли деньги. Я жду реакцию. Что-нибудь. Хоть что-то.

Но в ответ ничего не получаю.

Я смотрю на его профиль. На его руки, сложенные на коленях. На обручальное кольцо, которое поблёскивает в полумраке.

— И это всё, что ты скажешь? — вырывается у меня невольно.

Голос звенит от напряжения. Я не хотела этого говорить — не хотела показывать, как мне важно его мнение. Но слова вылетели сами.

Эспен поворачивает голову. Смотрит на меня. В его глазах читается усталость и какая-то затравленная боль. Такая глубокая, что у меня сжимается сердце. Но я заставляю себя не отводить взгляд.

— А что я должен сказать? — спрашивает он тихо.

— Не знаю. Что ты будешь скучать? Что мы нужны тебе? Что... — я замолкаю.

Горло сжимается в спазме, твёрдой, колючей, как ледышка. Я больше не могу говорить. Кажется, сама себя загоняю в ловушку с каждым словом.

Я будто ожидаю, что он начнёт уговаривать. Умолять меня не делать этого. Покажет всем своим видом, своим голосом, своими глазами, как он хочет, чтобы я не уезжала. Упадёт на колени, скажет, что любит, что не может без нас, что та женщина на террасе ничего не значит.

И это неправильно.

Я не должна этого хотеть. Мне не нужно это. Я ведь не могу простить его. Не могу забыть то, что видела. Так почему же я ловлю себя на том, что жду от него именно этого?

Он смотрит на меня долго. Потом переводит взгляд обратно на стену. На фотографию, где мы смеёмся.

— Ты же уже всё решила, — говорит он. — Обдумала. Взвесила. Билеты купила. Зачем тебе моё мнение?

Я молчу.

Если начну говорить, то точно разревусь. Или скажу то, о чём потом пожалею. Например, что я уезжаю, потому что не могу больше жить с человеком, который, возможно, меня обманывает. Потому что от его молчания у меня уже голова кругом идёт. Потому что я боюсь новой жизни без него.

Но я поверить не могу, что он никак не реагирует. Будто ему без разницы.

Может он уже не против развода? Может это удобная возможность?

Я холодею.

А вдруг он всё-таки знает, что Кирилл приезжал в гости? Ему рассказала соседка? Может он думает, что я ухожу от него, чтобы прыгнуть в объятия к бывшему? В Москву, там, где у меня была другая жизнь, другой мир, другая любовь?

От этой мысли становится тошно. Я не хочу, чтобы он так думал. Не хочу, чтобы из-за меня его сердце покрывалось льдом ещё сильнее.

Мы сидим рядом. Близко. Я чувствую его дыхание. Мне хочется коснуться его руки. Просто положить ладонь поверх его пальцев, сжать, сказать, что я не изменщица, что я никого не люблю, кроме него. Что я ухожу из-за его поведения. Из-за того, что он сделал. Из-за лжи, которая встала между нами.

Но я не двигаюсь.

— Ты же уже решила, — повторяет он.

Наши взгляды скрещиваются.

Мне кажется, будто он уже всё понял. Будто он знает, что я не собираюсь возвращаться. И — что самое страшное — будто он уже проиграл. Не собирается бороться. Не собирается меня удерживать.

Я молчу. Потому что не могу сказать правду. Не могу сказать, что этот отъезд — начало конца.

— Ладно, — говорит он.

Я чувствую, как внутри всё закипает. Мне обидно до ужаса, и я злюсь на него. И где-то глубоко внутри я чувствую странное, тяжёлое облегчение, что не придётся врать. Что он не пытается меня остановить. Что он не задаёт лишних вопросов. Что, может быть, ему действительно всё равно — и мне не придётся мучиться чувством вины.

Я делаю движение, чтобы встать. Уйти в спальню. Закрыться. Не видеть его спокойное лицо, от которого меня бросает то в жар, то в холод.

Но он вдруг поворачивается.

Резко. Быстро. Как хищник, который наконец решил показать свои когти.

Хватает меня за руку. Пальцы у него сильные, горячие. Я не успеваю опомниться, как он притягивает меня к себе. Я падаю на него, упираюсь руками в грудь, чувствую, как бьётся его сердце под ладонями.

— Эспен...

Он сжимает меня в объятиях.

Так крепко, что я не могу дышать. Прижимает к груди. Его подбородок упирается мне в макушку. Я чувствую, как быстро, неспокойно бьётся его сердце.

— Не думай, — говорит он хрипло. — Что ты от меня уйдёшь, Алина.

Он сжимает меня ещё сильнее. Я замираю.

— Ты моя, — шепчет он. — Всегда.

Эспен отстраняется, заглядывает мне в глаза, а следом обрушивается на мои губы.

Целует жёстко, жадно, требовательно. Так, как умеет только он — с напором, с властью, с желанием, которое не скроешь. Без нежности, без робости. Как будто эти дни молчания и холода между нами не было. Как будто он не спал на диване, а я не избегала его взгляда. Как будто мы всё ещё те двое, которые стояли у алтаря и верили, что это навсегда.

Одна его рука перемещается в мои волосы, сжимает затылок, фиксирует голову — не даёт отстраниться. Вторая — сдавливает моё бедро, пальцы впиваются в ткань халата, собственнически, жадно.

И я, к своему ужасу, отвечаю.

Не задумываясь, не контролируя. Потому что моё тело помнит. Потому что я всё ещё люблю его — этого холодного, молчаливого, непробиваемого норвежца, который сейчас целует меня так, будто я — его последняя надежда.

Внутри разгорается безумный огонь. До дрожи в коленях. До жара под кожей. Эти несколько дней холода не смогли потушить мои чувства — они лишь усыпили их, заморозили снаружи. А сейчас лёд трескается, и под ним — всё то же пламя.

Но в голове — стоп-кадр.

Терраса. Снег. Женщина в красном.

Нет.

Я упираюсь в грудь Эспена руками и толкаю. Изо всех сил. Он не держит, позволяет вырваться. Я вскакиваю. Смотрю на него сверху вниз. Взлохмаченная, тяжело дышащая. Халат сполз с плеча, я одёргиваю его дрожащими руками. Губы горят, сердце колотится на сверхскорости. Я чувствую, как горят щёки, как дрожат колени.

Эспен поднимает на меня взгляд.

Спокойный, невозмутимый взгляд.

И только по его неровному, глубокому дыханию понятно, каких трудов ему стоит, чтобы сдерживать себя. Я чувствую каждой клеточкой своего тела, каждым нервным окончанием, что он хочет снова схватить меня. Снова притянуть к себе. Снова продавить, заставить подчиниться.