В голову лезут слова свекрови:«Она разрушит твою жизнь. Она уже разрушает».

А что, если она права?

Я смотрю на Кирилла. Он что-то рассказывает про новый торговый центр в Москве, про стеклянные мосты и панорамные лифты. Я почти не слушаю. Я думаю о том, что, если я уйду, Эспен в итоге не будет удерживать меня. Но заберёт девочек. А я останусь одна. В Москве. Без них.

Нет. Этого не может быть. Я не позволю.

Булочки заканчиваются, я даже не заметила, как впихнула в себя их. Кофе остывает окончательно, я почти не запивала еду.

Кирилл смотрит на часы. Встаёт.

— Мне пора, — говорит. — У меня ещё встреча.

Он идёт в прихожую. Я следую за ним. Надеваю улыбку, как маску. Не хочу, чтобы он видел, насколько мне плохо. Кирилл неспешно надевает пальто, выходит на порог. Морозный воздух щекочет мне щёки.

— Спасибо, что зашёл, — говорю я смущённо. — За кофе и за булочки.

— Не за что, — отвечает Кирилл. Медлит. Смотрит в глаза. — Помни, Алин. Я здесь. Если что — звони. В любое время.

Он наклоняется и обнимает меня.

Я замираю на секунду. В голове проносится: «Эспен. Что, если он увидит? Что, если фру Ларсен смотрит? Что, если это дойдёт до него?». Но я слишком устала, чтобы отстраниться. Слишком опустошена, чтобы думать о последствиях.

Обнимаю в ответ. Коротко, по-дружески. Еле касаюсь спины руками и тут же отстраняюсь.

— Всё будет хорошо, — шепчет Кирилл. — Ты справишься.

Он разворачивается и спускается вниз по ступенькам, а я кутаюсь сильнее в халат. И в этот момент я замечаю фру Ларсен. Она стоит у своего забора и смотрит прямо на меня. Её взгляд перемещается на Кирилла, на машину.

В её глазах светится торжество.

«Я знала, — читаю я в её взгляде. — Ты неверная жена. Я всегда это подозревала».

Вот блин…

Внутри всё обрывается.

Кирилл уже медленно отъезжает от нашего дома, тает в снежной пелене. И мой взгляд снова сталкивается с соседкой. Представляю, какой у меня вид. Волосы растрёпаны, халат мятый, под глазами синяки. Идеально.

Я мысленно ставлю крест.

Никто не поверит, что между мной и Кириллом ничего нет. Ни фру Ларсен. Ни свекровь. Ни Эспен.

— Доброе утро, фру Ларсен, — говорю я громко, чтобы она услышала.

— Доброе утро, — отвечает она и улыбается. Такая довольная, такая предвкушающая. — Хороший у вас сегодня гость.

— Да, — киваю я. — Друг из России.

Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. И понимаю, что теперь всё будет только ещё сложнее.

Я сижу на кухне после ухода Кирилла и смотрю в стену.

Снег за окном всё идёт. Крупный, липкий. Он залепляет стёкла, превращает мир за окном в белую кашу, в которой ничего не разобрать. Практически так же, как и в моей голове, где всё спуталось.

Дом молчит. Только холодильник гудит, да часы тикают на стене. Тик-так, тик-так. Отсчитывают время до того момента, когда всё рухнет окончательно.

Эспен на работе. Девочки в школе. А я сижу и думаю о том, что фру Ларсен уже наверняка набрала свекровь. Или ещё хуже, что она написала самому Эспену. Я почти вижу это сообщение:«Твоя жена снова принимала гостей. Того самого русского. Они обнимались на пороге. Я видела своими глазами. Тебе стоит задуматься, Эспен».

Я представляю его лицо, когда он прочитает. Как сожмётся его челюсть. Сильно. Так, что побелеют скулы. Как он медленно уберёт телефон в карман и ничего не скажет. Не спросит меня. Не устроит сцену. Не примчится домой с криками: «Что это было?!».

Потому что он никогда ничего не говорит. Только молчит. И копит внутри. Каждую обиду. Каждое невысказанное слово.

А потом он взорвётся. Но опять же не криком. Нет. Он не умеет кричать. Он просто сделает что-то холодное, рациональное и непредсказуемое. То, от чего у меня кровь застынет в жилах.

Мне страшно.

Не от того, что он может сделать мне больно физически. Нет, Эспен не такой. Он ни разу не поднял на меня руку, даже в самых отвратительных ссорах. Хотя наши ссоры вообще по пальцам можно пересчитать.

Я боюсь, что он может сделать больно по-другому. Он может забрать девочек. Он обеспечивает нас всех, а я не смогу заботиться о них. У меня нет работы, мне придётся заново учиться, заново осваиваться. В этом холодном норвежском мире.

Я останусь одна. Без них. Без воздуха. Без смысла.

Закрываю глаза. Пытаюсь успокоить дыхание. Вдох-выдох. Но это не помогает.

В голову лезет безумная, страшная мысль. И в то же время такая простая, что я удивляюсь, почему не подумала о ней раньше.

Зимние каникулы.

В Норвегии дети учатся до середины декабря. Потом наступают долгожданные рождественские каникулы. Две недели. Иногда почти три. Девочки в этом время будут дома. Эспен будет на работе. У него всегда много дел перед Рождеством: отчёты, проекты, конференции, эти дурацкие корпоративы.

Он будет занят с утра до вечера.

А я... я могу уехать.

Забрать девочек и полететь в Москву. Сказать, что мы едем к бабушке на праздники. Он не сможет отказать. Наши дети ведь имеют право видеть мою маму. Он сам говорил, что важно знать корни. Что девочки должны говорить по-русски, помнить, откуда их мама.

А в Москве... в Москве у меня есть квартира. Маленькая двушка в спальном районе, которую мама оставила мне после того, как переехала к тёте в Подмосковье. Она обычно сдаёт её, но сейчас там пусто. Недавно съехали квартиранты, она мне сама жаловалась, что нужно искать новых.

Квартирка, конечно, тесная, старая, с ободранными обоями, скрипучими полами, но наша. Моя. Никто не выгонит меня оттуда. Ни свекровь с её намёками, ни холодный Эспен с его молчанием. Ни мама, которая будет рада, что я снова рядом.

Если я уеду с девочками, то он не сможет их вернуть сразу. Бракоразводный процесс в Норвегии долгий. Нужно жить раздельно не меньше года, если нет согласия. А согласия у нас нет. Он сам сказал: «Я не подпишу».

Но если мы уедем... он будет далеко. За тысячи километров. А я буду там. Я найду работу, встану на ноги. Девочки пойдут в русскую школу. Привыкнут. Конечно, привыкнут. Заведут там друзей.

А если не захотят? Если будут кричать, что хотят к папе? Если возненавидят меня за то, что я оторвала их от дома?

Я сжимаю виски пальцами так сильно, что становится больно.

Тогда я переживу это. Как-нибудь. Выдержу. Ради них. Но оставаться здесь, в этой ловушке, с человеком, который меня обманывает, и с его матерью, которая мечтает подсунуть ему Ингрид, дочь своей подруги, — я не могу.

Я открываю ноутбук. Пальцы дрожат над клавиатурой. Мне страшно. Каждое движение — как шаг в пропасть.

«Школьные каникулы в Норвегии»— пишу в поисковике.

Страница загружается медленно. Я смотрю на экран и жду.

Вот. Рождественские каникулы — с 21 декабря по 6 января. Две с половиной недели. Эспен вернётся усталый, злой вечером домой. А я скажу ему, что мы едем в Москву к бабушке на Рождество.

Я просто поставлю его перед фактом. Скажу спокойным, ровным голосом, глядя прямо в глаза. Пусть видит, что я не закатываю истерику, что я просто хочу взять паузу и успокоиться, что я чиста перед ним, не обманываю, предупреждаю.

Он не сможет отказать. Он сам говорил, что девочкам нужно увидеть Россию, учить русский, знать культуру. Он не будет препятствовать.

Только он не будет знать, что мы не вернёмся.

Мысль обжигает. Я чувствую себя предательницей. Как в тот день, когда позвонила Кириллу из аэропорта и сказала: «Прости, я встретила другого». Тогда я тоже бросала человека. Тоже убегала. Тоже выбирала себя.

Но что мне остаётся? Ждать? Смотреть, как он уходит на работу и возвращается, и мы делаем вид, что ничего не случилось? Сидеть на кухне с его матерью, которая называет меня истеричкой, и улыбаться?

Я смотрю на его куртку, висящую в прихожей. Тёмно-синяя, кожаная, дорогая. Я уговорила его купить её в Осло два года назад. Он не хотел, говорил, что старая ещё хорошая. А я настояла. Сказала, что ему идёт. Он послушался. Купил. И теперь носит почти каждый день.