Декабрь в Ставангере пахнет рыбой, солью и безнадёгой. Солнце здесь — редкий гость, оно заглядывает на пару часов, стеснительно, как дальний родственник, которому не рады. К четырём дня уже глубокие сумерки, а к пяти — плотная, вязкая темень, которую не пробивают даже редкие фонари на набережной.

Я стою у окна в главном холле Института морских исследований и смотрю, как снег падает в чёрную воду фьорда. Он не долетает. Растворяется где-то на полпути, будто его и не было.

— Красиво, да? — рядом возникает Сив, лаборантка из отдела планктона. У неё острые локти и слишком громкий смех. — Я обожаю эти вечеринки. Весь год как белка в колесе, а в декабре можно выдохнуть.

Я киваю и улыбаюсь. Вежливо, как учила свекровь в первые месяцы после свадьбы: «Улыбайся, даже если не понимаешь, о чём речь. Норвежцы не любят хмурых».

— Ты платье где купила? — Сив бесцеремонно трогает кружево на моём рукаве. — В Москве? Я была в Москве два года назад. Холодно, как у нас, но люди злее. Тебе не кажется?

— Не знаю, — я пожимаю плечами. — Я не замечала.

Она ещё что-то говорит, но я уже не слышу. Потому что вижу своего мужа.

Эспен стоит у дальнего конца барной стойки. Его голова возвышается над толпой, как маяк. Русые волосы чуть вьются на затылке. Тёмно-синий свитер крупной вязки — мой подарок на вторую годовщину. Я пряла эту шерсть три вечера, распуская дважды, потому что норвежские узоры никак не хотели ложиться ровно.

Рядом с ним — женщина. Я её не знаю. Красное платье, рыжие волосы собраны в высокий пучок, открывающий длинную шею. Она смеётся, запрокидывая голову, и касается его плеча.

Раз. Другой. Третий.

Эспен слушает. Склоняет голову к плечу — его привычка, когда ему интересно. Потом что-то отвечает, и она снова смеётся.

У неё красивый смех. Серебристый.

Я отворачиваюсь к окну. Снег всё падает. Тьма всё гуще.

–...Алина? Алина! Ты слушаешь?

— Да, прости. Планктон. Я помню.

Сив смеётся, довольная, что я следила за нитью разговора. Она говорит что-то про миграцию криля, а я снова ищу его глазами. Вот только не вижу его уже у бара. Ушёл. Вместе с этой рыжей?

–...и тогда Ханс Петтер сказал, что этот грант нам не видать, как прошлогоднего солнца, — Сив заливается смехом. — Норвежский юмор, понимаешь?

Я киваю. Внутри нарастает липкая, холодная волна.

Где он? Куда он пошёл с ней?

— Прости, мне нужно... — я делаю шаг в сторону, но Сив хватает меня за руку.

— Ты видела нашу новую сотрудницу? Вон ту, в красном? — она кивает в сторону бара, но там уже никого. — Говорят, она на грани развода с мужем, у них раскол, так что охотится теперь на мужиков. Бедный Эспен, держись подальше, ха-ха!

Она смеётся. Я нет.

— Она работает здесь?

— Да, пришла в отдел морских млекопитающих. К китам. К Эспену, значит, — Сив подмигивает заговорщически. — Шучу-шучу, он же у нас образцовый семьянин. Ты не ревнуй.

— Я не ревную, — говорю я.

Вру, конечно.

Вообще в институте много женщин. Эспен много времени проводит на работе, а в последнее время будто бы даже больше. Задерживается допоздна, хотя за всё время нашей совместной жизни он никогда раньше не делал этого. Эспен слишком пунктуален. Был.

Сив наконец уходит. Я остаюсь одна. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Снег летит навстречу, тает, оставляя мокрые дорожки.

И тут до меня долетает шёпот.

–...да, он горячий. Представляешь, такой сдержанный снаружи, а в постели просто огонь. Кто бы мог подумать...

— Тише! Его жена здесь, кажется...

— Где? Русская? Не вижу...

— Вон у окна стоит. У неё лицо, как у обиженной собаки, легко запомнить.

Хихиканье. Шорох юбок. Удаляющиеся шаги.

Я не оборачиваюсь. Стою, вцепившись в подоконник. Стекло под пальцами ледяное, но внутри меня разливается жгучий, ядовитый огонь.

Это не про него. Это не про Эспена. Он не такой. Он никогда бы не поступил так со мной. Никогда...

Но голос внутри, тот самый, что просыпается в три часа ночи, когда он задерживается на работе, шепчет:«А ты уверена?».

Здесь больше нет других русских. Только я одна. Это не может быть ошибкой. Они говорят обо мне и моём муже. Неужели?..

Я разворачиваюсь. Иду через зал. Лавирую между гостями, задеваю чью-то руку, проливаю чей-то бокал, бормочу извинения. Сердце колотится глухо. Ладони потеют. В груди разрастается дыра.

Туалетная комната. Пусто. Кухня. Повара моют посуду, удивлённо поднимают брови. Коридор. Лестница. Выход на террасу.

Я застываю перед тяжёлой дверью, но первым делом подхожу к окну. И сердце проваливается в пятки. Я зажмуриваюсь на секунду, а когда открываю глаза вижу мужа.

Он стоит ко мне спиной. Метрах в двадцати, у самого края террасы, где кончаются фонари и начинается мрак фьорда. Его фигуру невозможно не узнать. Широкие плечи, чуть сутулые — привычка вслушиваться в собеседника. Русые волосы, выбившиеся из-под шапки.

Шапка.

Смешная, вязаная, цвета мокрого асфальта, с дурацким красным бубенчиком на макушке. Я купила эту пряжу в магазинчике на Брюггене, когда была беременна Лив. Вязала вечерами, распуская и перевязывая, потому что живот мешал сидеть ровно. Закончила за два дня до родов.

Эспен надевает её, только когда хочет меня рассмешить. Или когда ему очень холодно. Обычно она висит в прихожей на крючке, и я каждый раз улыбаюсь, проходя мимо.

Сейчас она на нём.

Рядом с ним — та самая женщина в красном платье. Они стоят близко. Очень близко. Почти вплотную. Она что-то говорит, наклонившись к его уху. Губы касаются мочки. Он слушает. Кивает.

Потом она отстраняется, смотрит ему в глаза. Улыбается. И обнимает.

Прижимается всем телом. Медленно. Плотно. Её руки смыкаются у него на спине. Его руки — я вижу, я вижу это отчётливо, даже сквозь слёзы, которые уже застилают глаза, — его руки поднимаются и ложатся ей на талию.

Он обнимает её в ответ.

А потом она приподнимается на носочках и тянется к его губам.

Я задыхаюсь.

Перед глазами всё расплывается. Снег, свет, фигуры… Всё плывёт, смешивается, тонет в мутной пелене. Понимаю, что это слёзы. Бегут по щекам горячими дорожками, размазывают тональный крем, тушь, всю эту дурацкую красоту, которую я наводила три часа перед зеркалом.

Я не могу их сдержать. Даже не пытаюсь.

Надо выйти к ним. Остановить это. Сделать хоть что-то, чтобы мой сказочный мир не рассыпался окончательно. Я ведь верила ему. Всей душой верила. Я ради него бросила всё: институт, маму, подруг, Москву, весь свой чёртов мир, в котором у меня был порядок и понятное будущее. А он…

Во рту металлический привкус. Кажется, я прикусила губу до крови.

Я хочу закричать. Хочу подойти и вцепиться в эту рыжую голову, оторвать её от него, выцарапать глаза, которые посмели посмотреть на моего мужа.

Хочу спросить его:«За что?».

Но я стою на месте. Пальцы онемели. Сердце остановилось. Пропустило удар и забыло включиться заново.

— Алина?

Я вздрагиваю всем телом, будто меня ударили током.

Голос сзади звучит слишком тихо. Удивлённо. И он врывается в мой хаос напоминанием о прошлом — о том прошлом, от которого я добровольно отказалась, сожгла мосты, перекрыла кислород. Он слишком знаком мне. Слишком.

Рука ложится на моё запястье. Сжимает крепко, не давая двинуться.

— Алина, ты?

Я оборачиваюсь рывком. Медленно, как в кошмаре, когда хочешь убежать, а ноги вязнут в бетоне.

Передо мной стоит Кирилл Панкратов.

Быть этого не может!

Я моргаю. Слёзы всё так же застилают глаза. Но он не исчезает. Он здесь. Стоит в чёрной водолазке и джинсах. Тёмные волосы чуть длиннее, чем раньше, на щеках щетина, в тёмных глазах — отражение верхнего света и моё растерянное лицо.