Я закрываю глаза, и картинка возвращается. Яркая, острая, как осколок стекла, который впился в сердце и теперь двигается там при каждом ударе.

Они стояли близко. Очень близко. Её губы у его уха. Его руки на её талии.

Она поцеловала его. Я видела. Видела, как её губы коснулись его щеки или губ — я не разобрала, всё расплывалось. Снег летел, слёзы текли, и теперь я не уверена ни в чём. Кроме одного: он не оттолкнул. Он обнял её в ответ.

Почему?

В институте полно женщин. Я всегда это знала. Всегда говорила себе, что это работа, что Эспен не такой, что я доверяю ему. Доверяла. До сегодняшнего вечера.

А сегодня...

Ещё те девушки за спиной. Их шёпот. Их смешки. «Горячий в постели». Они говорили о нём. Они назвали меня. «Русская». Сказали, что у меня лицо обиженной собаки. Это не может быть совпадением. Не может.

Я открываю глаза и поворачиваю голову. На тумбочке стоит фотография в деревянной рамке. Наша свадебная.

Я в белом платье, с венком из полевых цветов в волосах. Эспен в тёмно-синем костюме, сжимает мою руку, смотрит на меня так, будто я — всё солнце, какое только может быть в этом мире.

Я смотрю на эту фотографию, и внутри что-то обрывается.

Снова.

Потому что теперь я смотрю на его улыбку и думаю: ты уже знал тогда, что будешь изменять? Или это случилось потом? После рождения Эммы? После Лив? Когда я перестала быть той девчонкой, за которой ты со смехом бегал по набережной?

Боль накатывает волной. Я больше не плачу. Слёз больше нет. Есть только пустота и вопрос, который разрывает изнутри: что делать?

Жить с предателем я не смогу. Это точно. Я не из тех, кто закрывает глаза, делает вид, что ничего не случилось. Моя мать так делала. Я помню эти ночи, эти слёзы, эти невысказанные слова за ужином. Я поклялась себе, что никогда.

Значит — уехать. Забрать девочек. Вернуться в Москву. Начать сначала.

Но девочки... девочки не захотят. Они обожают папу. Для них он — идеал. Справедливый, заботливый, любящий. Он никогда не повышал на них голос. Он водил их в школу каждое утро. Он рассказывал им про китов и про то, как важно заботиться о море. Они не поверят мне. Они выберут его.

Я останусь одна.

Я смотрю на фотографию, и в голове прокручиваются варианты. Билеты. Документы. Школа. Мамина квартира. Всё это такое далёкое, такое невозможное.

И в этот момент я слышу звук ключа в замке входной двери.

Щелчок. Скрип. Шаги в прихожей.

— Папа! — визг Лив.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться с утроенной силой.

— Девочки! — его голос. Спокойный, низкий, чуть хрипловатый. Такой знакомый. Такой родной. — Вы ещё не спите?

— Ждали тебя! — Эмма. В её голосе слышу облегчение. — Ты где был? Мама пришла одна, сказала, что ты задерживаешься.

— Я искал её, — он говорит ровно. Слишком ровно. Я знаю этот тон — он берёт себя в руки. — Значит, она уже дома?

— Да, в спальне, — Лив. — Она сказала, у неё аллергия. Глаза красные.

Пауза.

— Я понял, — говорит он. — Идите спать. Я зайду к вам позже.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Шаги девочек. Стук двери. Тишина.

А потом — шаги в коридоре. Медленные, тяжёлые. Я знаю каждую поступь, каждый скрип половицы. Вот он проходит мимо комнаты девочек. Вот останавливается у ванной — наверное, смотрит на себя в зеркало. Вот идёт дальше.

К нашей спальне. Ручка двери поворачивается. Дверь открывается.

И на пороге стоит Эспен.

Свет из коридора падает на его лицо. Волосы растрёпаны. Снег растаял, превратился в капли, стекает по вискам. На щеках румянец от холода. А его глаза сейчас тёмные, мрачные, настороженные.

— Алина, — выдыхает он. — Ты дома.

Он делает шаг ко мне, и я отступаю от него назад, как загнанный в угол зверь.

— Не подходи.

Эспен замирает.

Его руки, которые уже тянулись ко мне, опускаются. Он смотрит на меня с удивлением во взгляде. Хмурится.

— Алина, — ровно спрашивает. Таким тоном, каким он говорит с девочками, когда они плачут и не могут объяснить, что случилось. — Что произошло? Почему ты ушла?

— Ты ещё спрашиваешь?

Слова вылетают острыми, колючими. Я сжимаю челюсти, чтобы не начать кричать. Надо тише. Дочери услышат, а я не хочу сцены. Не хочу потом сидеть и объяснять, что между случилось между папой и мамой. Только не сейчас, когда я на грани истерики.

— Я искал тебя, — говорит он. — Обыскал всё здание. Думал, может, ты в туалете. Потом на улице. Тебя нигде не было.

Он искал меня. Смотрит вопросительно. Но не спрашивает. Просто продолжает мрачно взирать на меня.

— Я ушла, — говорю я глухо. — Я тебя видела.

— Где?

— На террасе.

Он молчит. Я вижу, как напрягаются его челюсти. Он вспоминает. Этого достаточно для меня. Он всё понимает. Знает, что именно я видела. Понимает, что я его застукала с поличным.

Может быть, стоило подойти и начать выяснять отношения прямо там? Может быть. Но теперь уже время упущено. Да и что выяснять? Он меня предал. Этого достаточно, чтобы уйти.

— Я выходил подышать, — говорит он медленно. — Там было душно.

— Душно, — хмыкаю я горько. — О, видимо так. Было душно тебе и той девушке, которую ты с таким удовольствием обнимал.

Тишина.

Он смотрит на меня. Странно. Но после моих слов он будто бы… расслабляется. Такое ощущение, будто в его глазах мелькает облегчение, словно он боялся чего-то худшего.

То есть… это не самая страшная его тайна?

— Алина, — он делает ещё один шаг, и я отступаю, пока не впечатываюсь спиной в стену. Он замечает это, останавливается. Остаётся в полуметре от меня. — Это Ингунн. Она работает со мной. Она просто поблагодарила меня. За помощь с проектом.

— Она тебя поцеловала.

— В щёку.

— Ты обнял её в ответ.

— Это... — он вздыхает. Я знаю этот вздох. Он так вздыхает, когда объясняет девочкам, почему нельзя кормить диких уток. — У нас так принято. Просто вежливость. Дружеский жест.

— Вежливость, — повторяю я. Слово обжигает. — А то, что она шептала тебе на ухо — это тоже вежливость?

Он молчит. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты ревнуешь, — говорит он наконец. И это совсем не вопрос.

Его спокойствие сводит меня с ума.

— Да! — не сдерживаюсь я больше. Голос срывается на крик, и я тут же прикусываю губу. Девочки. Нельзя, чтобы они слышали. — Я ревную, Эспен! Потому что моему мужу шепчут что-то на ухо чужие женщины! Потому что он обнимает их! Потому что я слышала, как твои коллеги обсуждают, какой ты горячий в постели!

Он замирает.

В его глазах что-то меняется. Тревога уходит, уступая место чему-то тяжёлому, холодному.

Он медленно приближается ко мне, а мне уже некуда отступать дальше. Свет из коридора падает на его лицо, и я вижу, как напряжены у него скулы.

В нос ударяет его запах. Я чувствую телом его тепло. Слишком близко, слишком привычно, слишком болезненно. Когда он передо мной — вроде такой же, но уже словно чужой, совершенно незнакомый мне.

— Кто это сказал? — его голос становится ниже, твёрже.

— Не важно.

— Кто, Алина?

— Я не знаю! Какие-то девушки!

Он закрывает глаза. Я вижу, как двигается кадык, как он тяжело сглатывает. Сжимает кулаки. Разжимает.

— Это неправда, — говорит он со своим привычным ледяным спокойствием.

Неправда. Отлично. Будто достаточно сказать, что это «неправда», и я поверю. Поверю его словам, а не тому, что видела. Как он обнимался с девушкой, как другие рассказывали, что он «горячий». Всё ерунда, глупое стечение обстоятельств. Конечно, я просто надумала!

Какой же он лицемер. Я же вижу, что он что-то скрывает.

— Я видела своими глазами!

— Ты видела, как коллега благодарит меня. Ты слышала, как люди сплетничают. Это не одно и то же, — возражает тихо.

— А задержки на работе? — выдыхаю я со злостью, сжимая руки в кулаки. — Ты постоянно задерживаешься! Говоришь, что у тебя проекты, что нужно закончить отчёт, что важная конференция! А я сижу дома с детьми, варю суп, стираю твои рубашки и жду, когда ты соизволишь вернуться!