— Ты прилетел в Москву? — выдыхаю я. — Зачем?

Он берёт пустой стакан и крутит его в своих длинных пальцах. Ставит на стойку. На меня не смотрит, будто этот стакан интереснее, чем я.

— Хотел увидеть девочек.

— Девочки сейчас дома.

— Скоро они лягут спать, время позднее, — задумчиво произносит он и поднимает на меня глаза. — До скольки у тебя смена?

Я смотрю на него. На этого человека, который пролетел пол-Европы, чтобы увидеть дочерей. Который пришёл в бар, где я работаю, чтобы сидеть здесь, пить водку и смотреть на меня холодными глазами.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Он приехал, но смотрит на меня так, будто я чужая для него. Это неприятно колет.

— До полуночи, — отвечаю я. — Почему ты не сказал, что приезжаешь?

Вижу, как его плечи напрягаются от моего вопроса. Прикусываю язык. Кажется, он думает, что я не рада встрече с ним. Что я будто спрашиваю из недовольства.

Чёрт. Так у нас точно ничего толкового не выйдет.

Нам надо поговорить начистоту. Без утайки. Без всяких недосказанностей. Но я даже не знаю, как подступиться к нему теперь. Я никак не ожидала, что он встретит меня таким образом.

Да что там! Я вообще не думала, что он прилетит сюда.

— Я хотел сделать сюрприз, — признаётся он и пододвигает стакан.

Я на автомате наливаю ему снова. Мне не нравится, что он пьёт. Ведь тогда разговор дельным не выйдет, но я ведь не могу запретить. Он видимо устал с дороги. Расслабляется, как может. Да ещё и это напряжение между нами…

А ещё меня вдруг пронзает одна неуместная, но такая жаркая мысль. Он же не остановился в отеле, правда же? Он пойдёт со мной в квартиру, а там… мы будем спать вместе, потому что больше нет свободного места. Только моя скрипучая старая кровать.

По телу пробегает горячая волна, и я краснею.

Пытаюсь подумать о чём-то другом, но не получается. Я даже боюсь спрашивать, остановился он где-то или нет, чтобы не спугнуть его своими вопросами. Он ведь всё воспринимает сразу в штыки.

Смотрю, как он опрокидывает в себя ещё одну стопку.

Я беру тряпку, начинаю протирать стойку. Просто чтобы занять руки. Просто чтобы не смотреть на него. Просто чтобы не думать ни о чём.

Эспен опускает пустой стакан на стойку.

— Хочешь что-нибудь ещё? — спрашиваю я.

— Нет, — он смотрит на меня. — Я просто посижу. Если ты не против.

— Нет, не против.

Я обслуживаю других посетителей, выполняю заказы, смешиваю коктейли и снова улыбаюсь чужим людям. А он сидит за стойкой и смотрит на меня. Иногда пьёт, иногда смотрит в стену, иногда — на меня.

Мы почти не разговариваем. Только короткие фразы, только взгляды, от которых я каждый раз начинаю задыхаться. В голове кружатся всё те же мысли. Что я забрала девочек, уехала от него, не поговорив, а в он просто взял и приехал. Наверное, потому что обещал девочкам. Сейчас я вспоминаю их просьбу, понимаю, что он оставил дела в институте, лишь бы провести время с дочками. Он очень хороший любящий отец.

А ещё я думаю о том, что возможно уже слишком поздно что-то исправлять. Боюсь, что арктический лёд в его глазах не растает никогда. Но я должна попытаться. Должна хоть что-то сделать.

Я подхожу к нему, опираюсь руками о стойку и набираюсь храбрости. Как в омут с головой прыгаю, так тяжело и напряжённо себя чувствую. Будто не знаю, есть ли там вообще дно, не утянет ли меня в бездну чудовище.

Эспен поднимает на меня глаза. Я вижу, как снова напрягается вся его фигура, когда я наклоняюсь чуть ближе. У меня по телу бегут ледяные мурашки от его настороженного взгляда.

— Эспен. Нам нужно поговорить.

Он молчит, просто смотрит, а потом медленно кивает.

Внутри меня поднимается призрачная надежда, смешанная со страхом и верой, что мы сможем всё исправить. Вот только в его глазах отражается всё тот же лёд, сквозь который я не знаю, как буду пробиваться. Но я попытаюсь.

Ради нашей семьи.

Мы идём с Эспеном домой молча. Снова между нами висит это напряжение, которое никак нельзя разорвать. Внутри зреет предчувствие, что всё взорвётся, что его лёд треснет в итоге, но мне это не понравится.

Снег скрипит под ногами, фонари светят жёлтым, отбрасывая на белом тёплые тени, ветра уже нет, и город затих в предновогодней дрёме. Я смотрю на его широкую спину, и внутри опять всё сжимается в сожалении. Он идёт чуть впереди, не оборачивается, но я знаю, что он прислушивается к каждому моему шагу.

Я не знаю, что он думает. Я не знаю, зачем он приехал. Я не знаю, как начать разговор, но я понимаю, что тянуть больше некуда. Нужно всё прояснить, нужно попытаться хотя бы, иначе мы оба застрянем в этой ловушке.

Мы просто разрушим всё. И пути назад не будет.

Идём мимо заснеженной детской площадки. Сокращаем путь прямо по припорошенной снегом дорожке, а потом Эспен вдруг резко останавливается. Я по инерции чуть не втемяшиваюсь в его спину. Он разворачивается.

Я поднимаю глаза на него. Смотрю внизу вверх и жду чего-то.

Он остановился ведь зачем-то. Смотрит на меня опять своими северными глазами, от которых в душе мечется безумная метель.

— Алина, — произносит он.

А потом его руки вдруг опускаются на мою талию. Он сжимает меня, а я от неожиданности охаю. Первое прикосновение с того момента, как он появился здесь в Москве. Он будто специально избегал меня, старался не коснуться случайно. Но сейчас его ладони сжали меня через ткань куртки и свитера, а меня всё равно словно молнией прошибает от макушки до стоп.

Одно мгновение мы смотрит друг на друга, а потом Эспен легко перемещает меня и вжимает в деревянную стенку детского домика. Холод касается спины, дыхание перехватывает. Не успеваю осознать, что он задумал, как его губы накрывают мои.

Он целует меня, как в ту ночь на диване. Как тогда, когда он сжимал меня в объятиях и говорил, что я его. Целует меня так же жадно, властно, только теперь я чувствую привкус ярости, любви, которая превратилась в лезвие.

Я же, не анализируя, не думая ни о чём, отчаянно вцепляюсь в него. Жмусь всем телом, вплетаю пальцы в его мокрые от снега волосы, пытаясь притянуть сильнее. Сердце выпрыгивает из груди, колени дрожат, но внутри разрываются фейерверки.

Он будто вдыхает в меня жизнь, а я пью её, возрождаюсь из пепла. Прихожу в себя.

Он целует меня до боли, до хрипа, до того, что в груди кончается весь воздух.

А потом я чувствую, как по моим щекам текут слёзы.

Я плачу. Прямо в его поцелуй. Слёзы смешиваются с его дыханием, с его губами, с этим холодным воздухом и снегом, что летит сверху на нас пушистыми хлопьями.

Эспен отстраняется. У него так же, как и у меня сбито дыхание напрочь. Мы смотрит друг другу в глаза. Я сквозь мокрую пелену, а он так, будто ему физически больно. Он поднимает руку и проводит пальцами по моим щекам, стирая горячие слёзы.

— Я с ума схожу, — говорит он с отчаянием. — Я готов тебя убить, Алина. Слышишь? Но я так тебя люблю, что умру сам после этого. И тогда наши дети останутся сиротами... Что ты творишь со мной?

Я поднимаю руку. Провожу пальцами по его щеке. Чувствую щетину, влажную от моего дыхания и снега. Он на секунду прикрывает глаза. Просто прижимается щекой к моей ладони, как будто это единственное, что держит его на земле.

— За что? — шепчу я. — Почему ты так говоришь?

Он открывает глаза. Я снова вижу тот самый холод. Вижу самые любимые глаза на свете, глаза цвета фьорда, но в них столько отчаяния и боли, что я и сама готова себя уничтожить за то, что причинила ему столько страданий.

Но что я могла сделать? Факты были против него. Я уже умирала рядом с ним, вся моя жизнь летела в тартарары, мне нужно было пространство, нужно было подумать. И только на расстоянии, только когда Кирилл меня зажал в подсобке, только тогда до меня дошло, что случилось.

Я не могла этого знать. Не могла.

Единственная ошибка — что мы отдалились вместо того, чтобы поговорить.