Это тот самый Кирилл, с которым мы встречались на втором курсе. Который провожал меня до общаги и носил апельсины, потому что знал, как я их люблю. Который ждал под окнами в метель, когда я болела, и приносил малиновое варенье из дома. Которому я позвонила из аэропорта вернувшись из Норвегии в первый раз и сказала: «Прости, я встретила другого».

Он стоит здесь, в Ставангере, в декабрьскую ночь, в тысяче километров от дома, и смотрит на меня так, будто видит привидение. Может, так оно и есть. Я и есть привидение. Тень той девчонки, которую он знал.

— Ты... — выдыхаю я хрипло. Слёзы всё ещё катятся по щекам. — Что ты здесь делаешь?

Он смотрит за мою спину. Туда, где Эспен и женщина в красном наверняка всё ещё стоят в обнимку. Задерживается на них взглядом. А потом медленно переводит свои тёмные глаза на меня.

— Я на конференцию приехал, — говорит он тихо. — Нефтяники тут тусуются. Мы от института приехали, на стажировку. Наши ребята тоже здесь. Я хотел воздухом подышать. Норвегия, фьорды, всё такое... — он криво усмехается. — А ты... ты как?

Я не отвечаю.

Как я? Как я, блин, могу быть? Я только что видела, как мой муж обнимает другую, как целуется с другой. В дурацкой шапке, которую я связала. Под снегом, который он обещал только мне.

Пытаюсь взять себя в руки. Делаю глубокий вдох. Надо понять, что мне делать дальше.

Вариант один: подойти. Устроить сцену. Разборки. Крики, слёзы, унижение. Рыдать на виду у предателя и его любовницы. Доказать всем, какая я несчастная, брошенная, обманутая. Превратиться в ту самую «русскую истеричку», о которой они все будут судачить завтра за кофе.

Вариант два: уехать. Просто уехать отсюда. Сделать шаг самой. Принять решение. Не быть посмешищем, в которое я и так уже превратилась. Забрать у него это право — видеть мою боль.

Я делаю выбор. Молча.

У меня в кармане вибрирует телефон. Резко, настойчиво, как будто кто-то не может дождаться. Как будто кто-то волнуется.

Достаю. Экран слеп глаза. Сообщение от Эспена:

«Где ты? Я тебя потерял. Выходи на улицу, тут снег пошёл, очень красиво. Хочу тебя поцеловать под снегом».

Снег. Поцеловать.

К горлу подкатывает тошнота. Густая, горькая, горячая. Он зовёт меня смотреть на снег и целоваться, когда только что... когда только что его губы касались другой? Когда его руки обнимали её?

Телефон снова вибрирует.

«Алина? Ты где? Всё хорошо? Я волнуюсь».

Волнуется.

Он волнуется.

Боже… Какое лицемерие. Какая чудовищная, немыслимая ложь. Как у него вообще поворачивается палец набирать эти слова? Как у него совести хватает писать «волнуюсь», когда там, за его спиной, ещё не остыл след от её тела?

Я сжимаю телефон так, что трещит чехол.

Прикрываю на мгновение глаза.

И в этот момент что-то внутри меня — тот стержень, что держал меня все эти годы в чужой стране, что помогал учить язык, рожать детей, терпеть свекровь, тосковать по маме, — этот стержень ломается с хрустом, который слышу только я.

Кирилл всё ещё держит меня за запястье.

Тёплый. Живой. Здесь.

— Алин, — говорит он тихо. — Пойдём отсюда. Выпьем кофе. Ты дрожишь вся. Пойдём.

Я открываю глаза и смотрю на него.

На его лицо. Русское, знакомое, понятное. На скулы, которые стали жёстче, чем в студенчестве. На морщинку между бровей — раньше её не было. На его глаза, в которых нет фьордов и китов, нет этой ледяной норвежской вежливости, нет загадок. В них есть Москва. Есть апельсины. Есть та жизнь, которую я бросила. Есть прошлое, которое я сожгла.

Лицо моего старого друга. Бывшего парня. Человека, который был таким простым и лёгким. Который не обдавал меня арктическим холодом. Который не молчал, как Эспен, способный за неделю проронить не больше двух слов. Который говорил. Смеялся. Спорил. Жил.

— Пойдём, — говорю я Кириллу. — Пойдём отсюда.

Дорога до дома занимает пятнадцать минут. Кажется, что вечность.

Мы идём по набережной. Снег всё падает, крупный, мокрый, липнет к волосам, к плечам, к ресницам. Я не чувствую холода. Вообще ничего не чувствую. Только пустоту в груди — такую огромную, что, кажется, если заглянуть внутрь, там можно заблудиться.

Кирилл идёт рядом. Не торопит. Не задаёт вопросов. Просто шагает в такт, иногда поглядывая на меня искоса, как на раненую птицу, которую боится спугнуть.

Молчит.

Я благодарна ему за это. Если бы он сейчас начал говорить, спрашивать, утешать — я бы, наверное, развалилась на куски прямо здесь, на снегу.

Мы проходим мимо рыбного рынка, мимо закрытых кафе, мимо причалов, где качаются на волнах яхты. Город спит. Только редкие машины проезжают по мокрому асфальту, шурша шинами, и снова тишина.

Но молчание не длится вечно.

— Алина, — Кирилл нарушает тишину, когда мы сворачиваем на мост через небольшую бухту. — Можно спросить?

Я пожимаю плечами. Не оборачиваюсь. Смотрю на воду — чёрную, маслянистую, в которой отражаются редкие огни.

— Ты счастлива? — его голос тихий, осторожный. — Здесь, с этим норвежцем. С тем, из-за которого ты меня бросила.

Вопрос бьёт под дых.

Я спотыкаюсь, едва не падаю на скользкой брусчатке. Кирилл подхватывает меня за локоть, удерживает. Я дёргаюсь, высвобождаю руку.

— Не надо, — говорю глухо.

— Что — не надо?

— Не надо... это.

Я иду быстрее. Но он не отстаёт. Его шаги гулко отдаются на замёрзших досках моста.

— Я просто спросил, — говорит он спокойно. — Потому что по твоему лицу сегодня не скажешь, что ты рада тому, что ты здесь.

Я молчу. Что я могу ему ответить? Что я была счастлива? Была. До сегодняшнего вечера. До снега. До женщины в красном. До того, как мир перевернулся.

— Всё нормально, — выдавливаю я. — Просто устала. Дети, работа... обычная жизнь.

— Ты работаешь? — он удивлён. — Я думал, ты с детьми сидишь.

— Сейчас сижу. До этого работала. В кафе, — я усмехаюсь горько. — Бариста. Моя карьера инженера-нефтяника так и не случилась, как видишь.

Кирилл молчит. Я чувствую его взгляд на своём затылке.

— А ты? — я перевожу тему, потому что говорить о себе больше не могу. — Ты женился? Дети есть?

Долгая пауза. Такая долгая, что я оборачиваюсь.

Он идёт, опустив голову. Руки в карманах. Снег садится на его тёмные волосы, тает, превращается в капли.

— Нет, — говорит он наконец. — Не женился.

— Почему?

Он поднимает глаза. Смотрит на меня. И в этом взгляде — столько всего, что мне хочется снова отвернуться, убежать, спрятаться.

— Понимаешь... — он усмехается, но усмешка выходит кривой. — Я искал. Искал в каждой женщине тебя. Думал, может, встречу кого-то, кто... — он замолкает, качает головой. — Не встретил.

Нет. Быть этого не может.

— Кирилл... — выдыхаю я.

— Я знаю, — перебивает он. — Не надо. Я просто отвечаю на твой вопрос.

Мы снова идём. Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Конечно, я виновата перед ним. Наверное, мне жаль, что всё так вышло. Но все эти годы я думала только о своём мире. О том, как всё идеально складывается.

Но вот я встретила бывшего парня. Когда-то мы были друг для друга целым миром, а я вычеркнула его одним телефонным звонком.

А что, если я ошиблась тогда? Что, если мне не надо было уезжать из России, бросать всё? Я могла бы закончить университет, стать специалистом, быть… с Кириллом?

Я останавливаюсь. Смотрю на него. Снег между нами. Свет фонарей. И моё лицо, наверное, такое растерянное, такое потерянное, что он делает шаг ко мне.

— Алина, что?

— Ничего, — я качаю головой. — Ничего. Пойдём.

Я иду быстрее. Потому что если сейчас продолжу, если позволю себе думать — я скажу что-то, о чём пожалею. Я скажу:«Может, я выбрала не того». Я скажу:«Может, надо было остаться с тобой». И это будет неправда. Или правда? Я больше ничего не понимаю.

Кирилл не настаивает. Идёт рядом, молча. Только раз, когда я снова поскальзываюсь, он подхватывает меня под руку и уже не отпускает. Я не сопротивляюсь.