Пауза.

— Да, — говорит он. — О маме тоже.

Я чувствую, как сердце пропускает удар. Как слёзы бурными потоками текут по щекам. Едва подавляю стон и то только потому, что закрываю себе рот ладонью. Внутри вспыхивает пламя, лавой течёт по венам. Что-то разрывается на части. Так больно, что хочется завалиться на пол и завыть вслух.

— Она обещала, что мы вернёмся, — говорит Эмма зло. — А я ей не верю.

— Эмма...

— Она нас обманывает, пап! — голос дочери срывается, переходит в рыдание. — Я знаю. Она не хочет возвращаться. Она хочет остаться здесь, с ним. Я видела, как она на него смотрит. Я не хочу, пап. Я хочу домой к тебе.

Я прижимаюсь лбом к холодной стене. Закрываю глаза.

Эмма плачет. Я слышу её громкие, отчаянные слёзы. Лив тоже тихо всхлипывает, слышу, как она шмыгает носом. И понимаю, что даже я сейчас зайду, если скажу, что мы вернёмся, они мне уже не поверят.

В них бурлят эмоции. Они верят в то, что увидели и надумали. И я не могу их винить. Вся эта поездка вышла сумбурной, глупой и совершенно необдуманной. Мой горячий характер толкнул меня на всё это.

Я бросила всё, толком не разобравшись. Я виновата. Как же я виновата перед своей семьёй. И мне это всё распутывать теперь.

— Девочки, — голос Эспена становится мягче, теплее. — Ничего страшного не случилось. Всё будет хорошо. Я обещаю.

— Когда ты приедешь? — всхлипывает Лив.

— Скоро. Очень скоро.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я слышу, как они успокаиваются. Как их дыхание выравнивается. Как Эмма вытирает слёзы. Муж как обычно умеет успокоить их одними своими словами. Поразительная способность. Когда я не справлялась, он всегда мог это сделать.

— Теперь ложитесь спать, — говорит Эспен своим успокаивающим голосом. — Уже поздно, девочки.

Я слышу, как они прощаются, как кладут трубку, как шелестят одеялами. Я же всё ещё стою у стены, прижавшись лбом к холодным обоям. Рука закрывает рот, чтобы девочки не слышали мой плач. Слёзы текут по щекам, не переставая.

Он защищает меня. Даже сейчас. Даже когда я сбежала. Даже зная, что я ему не верю, он всё равно не наговаривает на меня, всё равно ведёт себя… как взрослый, разумный человек. Он говорит девочкам, что ничего страшного не случилось. Что я не виновата. Что всё будет хорошо.

Он защищает меня, а я бросила его.

В груди всё ещё пульсирует острая, пульсирующая боль. Я чувствую, как она пронзает меня, как растекается по всему телу, как лишает сил и воздуха.

Я не могу так больше. Я должна вернуться. Мы должны нормально поговорить.

Но как? Как я посмотрю ему в глаза, когда я предпочла поверить лжи, а не ему? Когда я сбежала, не дав ему шанса? Мы должны были разобраться вместе, должны были выйти на диалог, а не закрываться в спальне или колоть дрова с видом маньяка.

Вздыхаю и отхожу от комнаты. Иду обратно к себе. Беру телефон и печатаю сообщение Эспену: «Я скучаю по тебе». Но палец зависает над кнопкой отправки. Стираю. Откладываю телефон и ложусь на постель, свернувшись калачиком.

Я снова в баре.

Это не мой рабочий день, но я пришла помочь — одна из девочек заболела, и управляющий попросил выйти. Я согласилась. Дома я всё равно с ума сходила от мыслей — списки, имена, Кирилл, Эспен. И самое ужасное — забастовка девочек. Я пыталась с ними поговорить, но они упорно молчат.

Так что работа очень даже в тему. Завтра уже Новый год, праздник, а настроения никакого нет. Завтра мы поедем к бабушке. Надеюсь, что хотя бы там девочки немного растают, может хоть там на их лицах я увижу улыбки.

За стойкой я притворяюсь, что всё нормально, что я просто бариста, просто женщина, которая смешивает коктейли и улыбается посетителям. Внутри меня всё кипит, но внешне я спокойна. Сегодня я прямо, как Эспен. Примеряю на себя его роль невозмутимого человека.

В баре тихо. Половина столиков пустые, за стойкой сидит всего несколько человек. Рабочий день, как никак. А завтра здесь будет веселье, но не моя смена. Уж отнять у девочек праздник я никак не могу.

Я мою бокалы, расставляю бутылки, нарезаю лимоны. Работаю на автомате, стараясь не погружаться глубоко в свои мысли.

Потом дверь в очередной раз открывается. Я поднимаю голову и замираю. Врастаю в пол, дыхание перехватывает, перед глазами всё плывёт. Приходится вцепиться в стойку, чтобы не упасть в обморок от шока.

В дверях стоит… Эспен.

Он здесь. Он в Москве. Мой муж в баре, где я работаю баристой. Стоит с невозмутимым видом в нескольких шагах от меня, будто ничего странного не происходит. Я вижу его куртку, вижу, что щетина на его лице стала только ещё гуще, вижу, как его ледяные глаза безошибочно останавливаются прямо на мне.

Поверить не могу, что он здесь. Мне кажется, что у меня начались галлюцинации, что я переработала и теперь вижу то, чего нет. Моргаю, но Эспен не исчезает. Всё так же стоит, придерживая рукой дверь, и смотрит на меня.

На его плечах и волосах лежит снег, на скулах разлился румянец от мороза. Он явно оказался здесь не случайно, потому что я не верю больше в совпадения. Он прилетел сюда и пришёл ко мне.

Эспен наконец закрывает за собой дверь, и прохлада с улицы перестаёт поступать в бар. Делает шаг в мою сторону. Медленно, тяжело, как в том сне, где я бегу по фьорду, а он идёт за мной, но не догоняет.

Подходит к стойке. Останавливается прямо напротив меня и всё так же тяжело смотрит в глаза. Молчит.

Я чувствую, как внутри меня всё рушится, а следом вспыхивает так ярко, будто я забыла, что такое жизнь. А сейчас остро ощутила всеми органами чувств. Каждым своим напряжённым нервом почувствовала, что не дышала все эти дни. Но вот он появился, и мир заиграл красками, воздух появился.

Мне хочется перепрыгнуть через стойку, броситься к нему, обнять, зарыться лицом в его куртку, почувствовать его руки на своей спине. Хочется сказать: «Я скучала», «Я верю тебе», «Прости меня».

Но он молча смотрит на меня, прожигая своим тяжёлым взглядом, отчего я просто теряюсь. И я не могу сделать первый шаг. Потому что в его глазах сейчас нет тепла, там… только холод. Самый настоящий арктический холод, от которого у меня внутри всё замораживается.

— Нальёшь мне выпить? — спрашивает он будничным тоном.

Голос ровный, спокойный, как будто он зашёл в обычный бар к незнакомой барменше. И от этой холодности мне хочется расплакаться. Зато я отмираю. Отцепляю свои онемевшие пальцы от стойки.

Киваю. Пытаюсь вдохнуть, хоть воздух и режет сейчас лёгкие.

— Что будешь? — спрашиваю хрипло.

— Давай что-то русское. Водку.

Боже. Он как специально. И это при том, что он вообще не любит алкоголь. Но я не спорю, просто беру бутылку. Руки дрожат, но я стараюсь держать их ровно. Наливаю. Ставлю перед ним. Он опускает взгляд на стакан, потом снова смотрит на меня.

— Спасибо.

Пьёт. Я смотрю, как двигается его кадык, когда он глотает. Как его рука сжимает стакан, как он допивает до дна одним махом, как он ставит стакан обратно. Я смотрю на его сильные пальцы, которые я помню на своей коже. Смотрю на его губы, которые целовали меня столько раз.

Отвожу взгляд, пытаясь унять бешенное сердцебиение, прийти в себя.

Поверить не могу, что он действительно здесь. Хочется протянуть руку и пощупать его. Убедиться, что это правда. Но такой вольности я себе не позволяю. Не могу ничего сделать, против этой Арктики не пробиться.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — спрашиваю я, когда молчание затягивается.

Пока у меня нет клиентов, поэтому я могу спокойно сосредоточить всё внимание на Эспене. Хотя какое там спокойствие? Меня просто разрывает от бурной реакции. Меня тянет к нему, я едва держусь, чтобы не сделать что-нибудь.

Но я теперь дико боюсь услышать в ответ что-то холодное. Боюсь удариться в эту ледяную стену и почувствовать, как мне будет больно.

— Твоя мама сказала, — отвечает он спокойно. — Я позвонил ей. Она сказала, что ты работаешь в баре. Назвала адрес. Я приехал.