Он держит меня несколько мгновений за плечи, смотрит в моё смущённое лицо и никак не отпускает. А потом разворачивается и уходит. Быстро, не оглядываясь.

Я смотрю ему вслед.

Поворачиваюсь к дому и вижу то, что не хотела бы там видеть. Эспен стоит на пороге. В одной футболке, без куртки, без шапки. Снег падает на его плечи. Он держится за дверной косяк так, что костяшки белеют. И смотрит на меня.

И в его глазах — непроглядная темнота.

Аэропорт Ставангера маленький, и здесь непривычно много людей. Хотя может я просто не помню. Давненько я не летала. Очереди на регистрацию, люди с чемоданами, дети, которые носятся между рядами кресел, запах кофе из автоматов и свежих вафель из кафе. Кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то обнимается, кто-то прощается.

А я стою у стены и смотрю, как Эспен разговаривает с девочками.

Сейчас он не похож на того огромного, холодного викинга, который рубил дрова на морозе и сжимал меня в объятиях до хруста в рёбрах и целовал так, будто ставил на мне свою метку. Сейчас он просто папа. Обычный папа, который провожает своих дочерей.

— Пап, — Лив обхватывает его за шею, прячет лицо у него на плече. — Мы будем очень-очень скучать.

— Я тоже, — тихо отвечает он и гладит дочь по светлым волосам. — Но вы же едете к бабушке. Будет весело.

— Без тебя не будет весело, — всхлипывает Лив.

У меня сжимается сердце. Тяжело смотреть на них. Потому что несмотря ни на что, Эспен обожает своих дочерей, а они обожают его. И эта картинка въедается мне в сознание, и разрывает всё внутри на части.

Вчера он ни слова не сказал, когда я вошла в дом. Видел, что я обнималась со своим старым русским другом, и промолчал. А я ждала. Думала, что будет вспышка ревности или ещё что-то. Но не было. Он снова сидит в своей ракушке и не высовывается наружу.

Но и дрова не пошёл колоть. Просто провёл весь вечер, читая девочкам книгу, а потом лёг спать. А я думала, как по-идиотски у нас всё складывается. Либо ему всё равно, либо он думает, что я действительно такая же, как и он. И его это, наверное, устраивает. Не нужно объясняться и оправдываться передо мной.

Я отвожу взгляд в сторону. Смотрю в огромное панорамное окно на взлётную полосу, где самолёты заруливают на посадку, покрытые снегом. На лопасти, которые крутятся, на ветер, который поднимает снежные вихри.

Пытаюсь не плакать. Но к глазам подкрадываются предательские слёзы.

Терпи, Алина. Скоро ты сядешь в самолёт и станет легче. Наверное.

— Пап, — говорит Эмма, и я снова смотрю на них. Она уже не маленькая, не плачет при всех, но слёзы всё равно текут по её щекам, но она будто и не замечает. — Ты приедешь к нам? К бабушке в Россию? Когда освободишься на работе?

— Постараюсь, но ничего не обещаю, — отвечает он честно, и я вижу в его глазах такую вселенскую тоску, что сама я задыхаюсь от расстройства. Невозможно смотреть на это, но я не отвожу взгляд. — Я буду звонить, девочки. Каждый день.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он обнимает их обеих сразу. Они утыкаются в него, маленькие, по сравнению с ним, огромным, грузным. Обе плачут, я вижу, как их плечи трясутся. А он сжимает их в ответ сильнее.

Чёрт. Прощаются так, будто навсегда. Словно чувствуют, что я не собираюсь их возвращать назад. Они ведь не могут знать. Никто не знает, что у меня нет обратных билетов.

— Две недели — это слишком много, — шепчет Эмма, я слышу её приглушённый голос. — Мы не можем без тебя так долго.

— Сможете, — он гладит её по спине. — Вы сильные. Как и мама.

Я вздрагиваю. Он сказал про меня, отчего я чувствую себя сразу неловко. Будто я — причина того, что всё идёт крахом. Но ведь это не так.

— Ладно, — Эспен отпускает девочек. Взъерошивает им волосы, и они улыбаются сквозь слёзы. — Дайте нам с мамой попрощаться. Одну минутку.

Девочки как-то многозначительно переглядываются, а я отчего-то начинаю краснеть. Лив наклоняется к уху Эммы и шепчет, но выходит довольно громко. Я всё равно слышу каждое её слово.

— Не хотят, чтобы мы видели, как они целуются, — говорит дочь со смешком.

— Тш-ш-ш, — Эмма дёргает её за руку. — Пойдём.

Они отходят. Останавливаются у витрины магазина дьюти-фри и делают вид, будто разглядывают шоколад и игрушки. Но я знаю, что они подсматривают за нами. Нужно попрощаться спокойно, без драмы.

Я стою, сжимаю ручку рюкзака и не знаю, куда деться. Смотрю на его заснеженные, мокрые ботинки. Поднимаю взгляд чуть выше на его тёмно-синюю, кожаную куртку, ту самую, которую я уговорила купить в Осло. На его сильные, большие руки.

Эспен поворачивается ко мне.

Я поднимаю глаза.

Он делает шаг ко мне. Я же стою на месте и не шевелюсь. Неотвратимо жду того, что будет дальше. Не знаю, что он мне скажет, но что-то ведь должен? Замираю статуей и забываю, как дышать.

Он подходит вплотную. А потом одним резким, властным движением Эспен притягивает меня к себе. Его рука ложится на поясницу, вдавливая меня в себя. Вторая рука зарывается в волосы, портя причёску.

Я утыкаюсь носом ему в шею. Чувствую его родной аромат, тот, от которого дыхание перехватывает, тот, от которого всегда теплеет в груди. И сейчас это сродни пытке. Потому что напоминает о том, что я потеряла.

Закрываю глаза, позволяя себе эту слабость. Последний раз дышать им, последний раз чувствовать эту мёртвую хватку на себе. Слышу, как быстро, неровно, бьётся его сердце. Понимаю, что моё сходит с ума точно так же.

— Запомни, Алина, — хрипло говорит он мне в самое ухо, обжигая кожу горячим дыханием. — Я никогда тебя не обманывал. Никогда.

Я замираю.

Вдох. Выдох. В горле образуется нервный ком. Слёзы подступают к глазам.

Поднимаю веки и смотрю на родинку за его ухом, которую целовала тысячу раз. Чувствую щекой его щетину. Отодвигаюсь и гляжу на его красивое в своей суровости скандинавское лицо. Глаза у него всегда были добрыми, а сейчас в них боль. В них что-то странное, отчаянное, что-то, что прячется глубоко-глубоко, под слоями льда и молчания.

Эспен держит меня, не отпускает. Его глаза перемещаются к моим губам.

И я жду.

Да, как идиотка, стою и жду поцелуя от неверного мужа.

Здесь, на этом дурацком аэропортовском полу, среди запаха кофе и духов дьюти-фри, под взглядами случайных прохожих. Жду, что он поцелует меня как тогда, в гостиной. Жадно, требовательно, так, что мир исчезнет, а останется только мой северный мужчина.

Я почти верю, что он меня не обманывал. Почти верю, что совершаю ошибку. Хочу верить.

Эспен убирает руку с моего затылка и касается пальцами моих губ.

Смотрит тяжело.

— Ты моя жена, — выдыхает он упрямо. — Моя.

И… отпускает. Отступает на шаг. Опускает руки.

Я стою, смотрю на него. На этого человека, который только что держал меня так, будто я — самое важное, что у него есть. И который сейчас стоит в двух шагах от меня, будто чужой, несмотря на свои собственнические слова.

— Счастливого полёта, — говорит он спокойно.

Я киваю, потому что не знаю, что сказать, да и потому, что в горле проклятый ком. Мнусь пару мгновений, понимая, как рвётся к нему сердце, как мне до одури хочется плюнуть на всё и прыгнуть снова в его объятия, но я отворачиваюсь.

Я всё решила, заставляю себя двигаться и не думать. Иду к девочкам на автомате. Беру их за руки. Лив шмыгает носом, Эмма смотрит на меня с каким-то странным выражением, будто ждёт объяснений.

А я просто молча веду их на паспортный контроль.

Вот и всё. Ничего не изменилось. Мы улетаем, а он не останавливает меня.

Мы с девочками едем в такси через весь город. Я пытаюсь прочувствовать этот момент. Что я снова дома, что я там, где столько времени прожила, где родилась, но внутри меня пустота. И вместо бесконечных верениц машин, рекламных щитов и домов, я вижу перед глазами лицо Эспена.