Мы добираемся до моего дома. Стоим у ворот. Я поворачиваюсь к нему, чтобы поблагодарить за то, что провёл. Но натыкаюсь на серьёзный взгляд.

— Я не знаю, что случилось там, — говорит он тихо. — И не буду спрашивать. Но если захочешь поговорить... или просто если понадобится помощь...

Он достаёт телефон.

— Дай свой.

Я смотрю на него. Внутри всё кричит: не надо, не впускай его, ты и так уже на грани. Но руки двигаются сами. Достаю телефон из кармана. Протягиваю.

Он быстро набирает номер, ждёт гудка, сбрасывает. Возвращает мне.

— Теперь у тебя есть мой номер, — говорит он. — Мы здесь ещё недели две. Конференция, семинары, всякое такое. Если что — звони. В любое время.

Я киваю. Хочу сказать «спасибо», но губы не слушаются. Слова застревают комом, который не проглотить.

Кирилл делает шаг вперёд. Обнимает.

Осторожно. Мягко. Не так, как Эспен — всем телом, до хруста в рёбрах, до растворения друг в друге. А так, как обнимают что-то хрупкое. Что-то, что вот-вот разобьётся.

Я замираю на секунду. Потом чувствую его запах — табак, кофе, что-то своё, московское, родное. И внутри что-то сжимается. От тоски по дому. По той жизни, которую я бросила.

— Всё будет хорошо, — шепчет он. — Ты справишься. Ты всегда справлялась.

Отстраняется. Смотрит на меня ещё секунду, потом кивает, разворачивается и уходит. Быстро, не оглядываясь.

Я стою, смотрю ему вслед, пока его фигура не растворяется в снежной пелене.

Потом слышу скрип соседской калитки.

Соседка. Фру Ларсен. Старая женщина в пуховом платке, с вечным фонариком в руке — каждое утро выходит проверять, убрал ли дворник снег. Сейчас она стоит на улице, смотрит на меня поверх очков. В её взгляде — любопытство. Много любопытства.

— Алина, — окликает она. — Это был не Эспен.

Видела же. Утверждение, прикрытое под вопрос.

— Нет, — говорю я. — Старый друг. Из России.

— А-а-а, — тянет она многозначительно. — Я видела, вы обнимались.

— Он просто провожал меня, — отвечаю я максимально ровным тоном. — Спокойной ночи, фру Ларсен.

— Спокойной ночи, — она ещё секунду сверлит меня взглядом, потом скрывается за калиткой.

Я поднимаюсь на крыльцо. Руки дрожат — то ли от холода, то ли от того, что внутри наконец начинает проступать сквозь онемение.

Дом встречает меня тишиной. И теплом. И запахом имбирного печенья, который мы пекли с девочками утром. Такой родной, домашний запах — корица, гвоздика, сахар — который сейчас режет по нервам, напоминая о том, какой должна была быть эта ночь.

Мы должны были вернуться вместе. Эспен должен был отогреть мои замёрзшие руки, мы должны были пить глинтвейн у камина, смеяться над дурацкой шапкой с бубенчиком, говорить о том, какие у нас красивые девочки, как нам повезло.

Должны были.

Я снимаю пальто. Пальцы не слушаются, пуговицы не поддаются. Вешаю на крючок. Рядом — его куртка. Тёмно-синяя, кожаная, та, что я уговорила его купить в Осло, потому что в старой он выглядел как студент. Провожу пальцами по рукаву. Кожа холодная.

Он сегодня ушёл в пальто. В чёрном шерстяном пальто, которое я подарила ему на прошлое Рождество. Потому что на корпоратив нужно выглядеть торжественно.

Он готовился. Выбирал одежду. Я помогала. Спросил: «Я красиво выгляжу?». Я поцеловала его в щеку: «Самый красивый».

Самый красивый.

Для кого?

Из комнаты доносятся голоса. Девочки не спят. Я слышу их шёпот, и в этом шёпоте — напряжение. Они ждали. Они всегда ждут, когда мы возвращаемся вдвоём. Для них это ритуал: мама и папа приходят с вечеринки, папа рассказывает смешные истории про коллег, мама смеётся и говорит, что он всё придумывает.

Сегодня история будет другой.

— Мама?

Эмма появляется в коридоре первой. Светлые волосы распущены, на лице — то самое выражение, которое я научилась читать за четырнадцать лет. Недоверие. Настороженность. Подростковая способность чувствовать фальшь за километр.

Она смотрит на меня. Прямо. Она уже почти моего роста. В её глазах — вопрос. И я вижу, как она оценивает: пальто снято, но я всё ещё в платье, туфли в снегу, лицо...

— Мама, ты одна? — она заглядывает мне за спину, будто надеется, что папа просто задерживается в прихожей, шнурки развязывает. — А папа?

— Папа... — я запинаюсь. — Папа задерживается.

Лив высовывается из-за сестры. Ей тринадцать, но в этом возрасте разница в год — это пропасть. Она ещё верит, что мир справедлив, что плохое случается только с плохими людьми. Эмма уже нет.

— Ты плакала, — говорит Лив тихо. В её глазах мелькает тревога. — У тебя глаза красные. И тушь размазалась.

Я провожу рукой по лицу. И в зеркале в прихожей я вижу своё отражение — растрёпанную, бледную, с чёрными разводами под глазами. Надо же. А Кирилл и слова не сказал об этом.

Только то, что по мне не скажешь, что я счастлива.

— Аллергия, — говорю я. Голос звучит слишком бодро. И очень фальшиво. — Наверное, что-то не то съела на вечеринке. Не надо пробовать незнакомые блюда, девочки.

Эмма молчит. Смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Она проницательнее, чем мне хотелось бы в данную минуту. И она всегда была папиной дочкой. Всегда. Они обе.

Осознание этого бьёт по голове.

Всё разрушилось, а дети… Наши дети… Но если придётся выбирать... неужели они выберут его? Неужели они захотят остаться с ним? Как я их брошу? Я не смогу. Они же мои девочки. Моя кровь. Моё сердце.

— Папа звонил, — говорит Эмма после паузы. — Спрашивал, вернулась ли ты домой. Мы сказали, что нет.

— Он сказал, что ты куда-то пропала, что он ищет тебя, — добавляет Лив. — Волнуется.

Волнуется.

Это слово снова ударяет под дых. Я сжимаю челюсть так, что сводит скулы. Чтобы не закричать. Чтобы не сказать им: ваш папа обнимал другую женщину сегодня. В шапке, которую я связала. Под снегом, который обещал только мне.

— Я позвоню ему, — говорю я вместо этого. — А вы ложитесь спать. Уже поздно.

— Мам, — хмуро говорит Эмма и делает шаг вперёд. — Что случилось? Скажи правду.

— Ничего, — выдыхаю я и стараюсь улыбнуться. Улыбка получается кривой, натянутой. — Всё хорошо. Идите, ложись.

Они переглядываются. Лив хочет что-то сказать, но Эмма дёргает её за руку, уводит. Перед тем как скрыться в своей комнате, старшая оборачивается. Ей взгляд такой тяжёлый, взрослый, с приговором, что мне хочется снова разрыдаться.

Дверь за девочками закрывается, а я иду в спальню. Прикрываю за собой дверь и прислоняюсь спиной к холодной стене.

Тишина давит на уши. В ней слышно, как тикают часы на кухне. Как за окном воет ветер. Как внутри меня что-то медленно умирает.

Я достаю телефон. Смотрю на экран. Сообщения от Эспена:

«Где ты?».

«Алина, ответь!».

«Я волнуюсь».

И звонки. Несколько пропущенных. В том числе и один неизвестный номер, который принадлежит Кириллу. Я заношу палец над его номером, чтобы записать. Но не могу.

Просто выключаю телефон и кладу его на комод.

Экран гаснет, и комната погружается в полумрак — только свет уличного фонаря пробивается сквозь неплотные шторы, рисует на потолке причудливые тени.

Я смотрю на кровать.

На нашу кровать.

Большую, широкую, с норвежским пуховым одеялом, которое мы выбирали вместе. С простынями, которые я гладила сегодня утром. С его подушкой, которая до сих пор хранит запах его шампуня — мята, море, что-то неуловимо-чистое, как вода во фьорде.

Обычно я засыпаю первой. Он работает допоздна, читает статьи, пишет отчёты. Я ворочаюсь, жду, пока свет в гостиной погаснет. Просыпаюсь от того, что он заходит в комнату, тихо раздевается, скользит под одеяло. Обнимает меня со спины, утыкается носом в шею. И я, ещё полусонная, чувствую, как мир снова становится правильным. Как будто его тепло — это единственное, что держит меня на земле.

Сегодня я не засну.