— Мам, мы ушли! — кричит Лив из коридора.

Я молчу. Притворяюсь, что всё ещё сплю.

— Мама спит, — говорит Эмма. — Пойдём.

Дверь хлопает. Тишина.

Настоящая. Глубокая. Такая, что звенит в ушах.

Я лежу ещё несколько минут. Потом сажусь в постели.

Голова кружится от резкой смены положения. Я не ела нормально со вчерашнего дня. Или с позавчерашнего? Я уже не помню.

Натягиваю халат. Иду на кухню.

На столе — остывшая овсянка в кастрюле. Две тарелки грязные — девочки поели и ушли, не помыв за собой, а Эспен либо не ел, либо за собой убрал. Ведь он всегда за собой прибирает, на автомате. Третья чистая — для меня.

Я смотрю на эту тарелку и чувствую ком в горле. Эспен поставил. Даже когда мы в ссоре, он ставит для меня тарелку. Как будто ничего не случилось. Как будто я просто проспала, а не лежала и смотрела в потолок, решая, как жить дальше.

Ненавижу его за это. За его дурацкую тарелку.

Я завариваю кофе. Беру ноутбук, сажусь за стол, открываю браузер.

Пальцы сами набирают: «развод в Норвегии с иностранкой».

Читаю.

Скучно. Казённо. Много про документы, про сроки, про то, что нужно жить раздельно не меньше года, если нет согласия. Согласия у нас нет — он сказал, что не подпишет. Значит, год.

И это не всё. Поскольку дети несовершеннолетние, то придётся пройти через консультацию с медиатором, то есть семейную консультацию. На ней будем с Эспеном договариваться, где лучше жить девочкам, обсуждать режимы встреч и родительскую ответственность.

Как же всё сложно. И страшно.

Закрываю вкладку. Открываю новую: «авиабилеты Ставангер Москва».

Смотрю на цены. Дорого. Очень дорого. У меня есть немного своих денег. Я отложила их ещё, когда работала в кафе. Но на билеты для нас троих не хватит. А лететь одной — значит оставить девочек. Значит, признать, что я их бросаю. Значит, стать той самой матерью, которую они будут ненавидеть.

Закрываю и эту вкладку.

Пью кофе. Смотрю в окно. Снег идёт. Всё идёт. А у меня на душе метель и ощущение, что я в ловушке, из которой нет выхода.

И в этот момент раздаётся звонок в дверь.

Я замираю.

Кто это может быть? В двенадцать дня, в понедельник? Эспен на работе, девочки в школе, свекровь вряд ли заявится, учитывая, что она только недавно была у нас. Надеюсь, что не соседка. Не хватало ещё вести светские беседы и поить её кофе, когда мой мир рухнул.

А фру Ларсен ещё и добила своей подозрительностью.

Звонок повторяется. Настойчивый. Делать нечего. Приходится подняться с места и не делать вид, что меня нет дома.

Я подхожу к двери. Открываю.

На пороге стоит… Кирилл.

Я смотрю на него и ничего не понимаю. Он здесь, в моём норвежском доме, на моём крыльце, под моим снегом. В чёрном пальто, с небрежно повязанным шарфом, в дорогих ботинках, которые, кажется, не боятся ни холода, ни слякоти.

— Ты? — выдыхаю я. — Ты что здесь делаешь?

Кирилл смотрит на меня и улыбается. Широко и открыто, будто это в порядке вещей приезжать ко мне в гости, будто мы и не расставались на кучу лет, и всё такие же с ним друзья.

В одной руке у него бумажный, крафтовый пакет, из какой-то дорогой пекарни. Я чувствую запах свежей выпечки. Булочки, корица, ваниль, в животе всё скручивается от голода.

А потом до меня доходит. Я вообще-то в халате. В старом, выцветшем халате, который ношу уже лет пять. Волосы немытые, собраны в небрежный пучок на макушке. Лицо опухшее. Я ведь даже умыться не успела.

Кирилл смотрит на меня без всякой брезгливости, я бы даже сказала, что с большим любопытством, будто не видит, какая я лохматая и жалкая сейчас, будто ему нравится то, что он видит, но мне всё равно становится стыдно.

— Да я просто мимо проезжал, — говорит он. — Решил заскочить, проведать.

— Мимо проезжал? — выдыхаю я смущённо, но тут же чувствую укол сомнения. — Ты... ты что, на машине?

— Арендовал, — спокойно заявляет и пожимает плечами. — Надо же как-то передвигаться. Фьорды смотреть, природу, всё такое. Когда я ещё побываю в Норвегии?

Он поднимает пакет.

— Я зайду? Замёрз стоять.

И делает шаг вперёд, не дожидаясь моего разрешения. Он напирает, а я теряюсь и отступаю, не зная, что и делать. Просто пропускаю его внутрь, пытаясь понять, настолько разумно, что мой русский друг будет в моём доме?

Там фру Ларсен, наверное, от интереса с ума сойдёт. Надеюсь, что она не выйдет сейчас на улицу и не увидит перед нашим домом машину незнакомую. И ещё надеюсь, что она не смотрит сейчас в окно и не написывает уже сообщения свекрови или Эспену, что ко мне пришёл снова этот друг.

Блин. Вот и что мне делать?

У меня итак семейные проблемы, и я не хочу, чтобы обо мне ходили неправильные слухи. Это может сыграть роль против меня в бракоразводном процессе. Девочки, опять же. Они могут решить, что мы с папой расходимся из-за того, что я виновата, а не он.

— Но... Кирилл... послушай… это будет неудобно...

— Алина, — перебивает он и останавливается в шаге от меня. Смотрит в глаза. — Я пришёл не кусаться. Принёс кофе и булочки. Давай поговорим. Твоя семья дома?

Я смотрю на него. На его улыбку. На его карие, тёплые, как шоколад глаза. На пакет, из которого пахнет умопомрачительно вкусно.

— Я не ждала гостей, — говорю тихо. — Муж ушёл на работу, а дочери уже в школе. Я одна…

— Ну ничего страшного, — кивает он, и его улыбка становится только шире. — В следующий раз с ними познакомлюсь.

Он проходит в прихожую. Оглядывается. Вешает пальто на крючок рядом с курткой Эспена. На несколько мгновений застывает и смотрит на его тёмно-синюю, кожаную куртку, будто о чём-то размышляет важном.

— Уютно здесь у вас, — говорит Кирилл. — Дорогие вещи. Норвежцы умеют жить на полную катушку.

— Кирилл...

— Я серьёзно, — он поворачивается ко мне. — Паркет, мебель, картины. Какой у вас красивый и качественный дом. Он хорошо зарабатывает, да? Твой викинг.

У меня внутри всё переворачивается.

Викинг.

Он так выплёвывает это слово, будто в нём до сих пор сидит обида за то, что я с ним рассталась из-за Эспена. Столько лет уже прошло… Я думала, что Кирилл меня забыл. Жил своей жизнью, как и я — своей.

Я ведь его и не вспоминала. Я так ушла в этот норвежский мир, в новую для себя реальность, что просто вычеркнула всё и забыла. Я жила своей семьёй, я наслаждалась тем, что есть. Я любила Эспена и разделала все его интересы, была всегда рядом, полностью растворилась в своём… викинге.

Вот. Для Кирилла мой муж так и остался тем, кто украл у него его девушку. Он винит не меня, а его. А ведь в ту туристическую поездку я без памяти влюбилась в Эспена и не смогла сопротивляться искушению. Мне казалось, что я нашла свою родственную душу.

Эспен не стал бы напирать, если бы я сказала, что я несвободна. Но я промолчала. Потому что была до наивна, глупа и поражена тем, какой он взрослый, красивый, как умеет ухаживать. Просто нырнула в эти отношения и потеряла покой.

Я молчу. Мне становится неловко.

Не хочу обсуждать деньги. Не хочу обсуждать Эспена. Не хочу с Кириллом вообще ничего обсуждать. Я просто хотела побыть одна и подумать.

Но он уже здесь. И мне теперь неудобно его выгонять. В груди вспыхивает стыд. За то, что я так легко вычеркнула его из жизни и забыла, а он меня — нет. Что я построила семью, а он всех сравнивал со мной.

Гадко как-то.

И я чувствую часть своей вины за всё это.

— Иди на кухню, вон туда, — говорю я устало и киваю в сторону кухни.

Кирилл снова расплывается в улыбке и кивает. Будто радуется, что победил. Он идёт, а я следую за ним.

На кухне он останавливается. Оглядывается. И я краснею. Потому что до меня доходит, что я так и не закрыла страницу с билетами на моём ноутбуке, и Кирилл это видит. А ещё он видит остывшую овсянку и пустую кружку из-под кофе.

— Не завтракала, — констатирует он. — Плохо.