— Это работа, — холодно произносит, но я чувствую под его спокойствием сталь. — Ты знаешь про проекты. Ты знаешь про китовую миграцию. Я показывал тебе карты, я рассказывал...

— Ты много чего рассказывал! — перебиваю я. — А теперь я не знаю, чему верить!

Эспен смотрит на меня. Долго, тяжело. Молчит. Его лицо каменное. Только желваки ходят на скулах, только в плечах, в руках, во всей его позе — дикое напряжение. Он смотрит на меня, и в его взгляде читается злость. То, чего я никогда не видела. Он никогда не злится. Никогда. Даже когда я довожу его до предела.

— Алина, — выдыхает он сквозь зубы. — Я никогда тебе не изменял. Никогда. Веришь?

Я смотрю на него. На этого человека, ради которого я оставила всё. На его светлые волосы, на его бороду, на его глаза — серо-голубые, как фьорд в пасмурный день.

Внутри меня всё переворачивается. Часть меня желает верить его словам, но другая шепчет — ты будешь одной из тех, кого обманывают мужья. Той, об кого вытирают ноги. Только позволь ему переступить эту черту. Ты же видела! Всё своими глазами видела.

— Не верю, — шепчу я.

Он закрывает глаза. На секунду. На одну долгую секунду, когда я вижу, как сжимаются его кулаки, как напрягаются мышцы на руках, как он борется с собой. Когда он открывает их, в них уже нет ничего, кроме ледяного спокойствия.

Молчит. Несколько мгновений молчит, а потом разворачивается и идёт к двери.

Медленно. Тяжело. Каждый шаг отдаётся в моём сердце.

Он уходит. Как всегда. Когда трудно — он уходит. Молчит. Закрывается. А я остаюсь одна с нашими проблемами.

Я стою, прижавшись спиной к стене. Смотрю на дверь, за которой он только что скрылся. Сползаю на пол. Сажусь, обхватываю колени руками и плачу. Тихо, чтобы не услышали девочки. Чтобы не услышал он.

Потому что если он услышит — он вернётся. Он всегда возвращается, когда я плачу. Садится рядом, обнимает, молчит, ждёт, пока я успокоюсь. И я ненавижу это. Ненавижу, что он такой спокойный. Ненавижу, что он не кричит, не бьёт посуду, не делает ничего, что делают нормальные люди, когда им больно. Он просто стоит, сжимает кулаки и уходит.

Как сегодня.

Как всегда.

Я закрываю глаза, и в голове всплывает голос. Голос его матери. Мы сидели на кухне, я готовила ужин, она говорила по телефону в гостиной, думала, что я не слышу.

«Она слишком эмоциональная. Русское торнадо. Эспен такой спокойный, такой вразумительный, а она всё разрушает. Я боюсь, что однажды она сломает его».

Сломает его.

Это я его сломаю?!

Я смотрю на свои руки. Они дрожат.

И в этот момент я слышу звук.

Странный звук. Глухой, ритмичный. Тук. Тук. Тук.

Я поднимаю голову. Прислушиваюсь.

Он доносится с улицы. С заднего двора.

Я поднимаюсь на ноги. Ноги не слушаются, но я иду к окну. Раздвигаю шторы.

И замираю.

На заднем дворе, под светом единственного фонаря, стоит Эспен.

Он без куртки. Без свитера. Без рубашки. Голый по пояс, в одних джинсах, на морозе, который сейчас, наверное, градусов десять. В руках — топор.

Он рубит дрова.

Мы не пользуемся камином. Он есть в гостиной, но мы никогда не зажигаем его. А он рубит дрова. В декабрьскую ночь. Без одежды.

Тук. Тук. Тук.

Каждый удар топора отдаётся во мне. Я смотрю на его широкую, мускулистую спину, покрытую потом, который тут же замерзает на морозе. Смотрю на его сильные руки с вздувшимися венами, сжимающие топор. На его бороду, на которую налипает снег. Он не вытирает его, и тот стекает по груди.

Он никогда не делает так. Никогда.

Я не видела его злым. Я видела его раздражённым, когда что-то идёт не так на работе. Я видела его уставшим. Я видела его растерянным, когда рождалась Лив и врач сказала, что нужно кесарево. Но я никогда не видела его таким.

Он не кричит. Он не бьёт стены. Он выходит на мороз и рубит дрова для камина, которым мы не пользуемся.

Потому что не умеет выражать эмоции иначе.

Я смотрю на него, и внутри что-то переворачивается. Я вижу, как напряжены его мышцы, как каждый удар топора — это удар по чему-то внутри него. Я вижу, как снег тает на его плечах, на его груди, на его лице. Как он поднимает голову к небу — и там, в этом движении, столько отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.

Я думала, он — скала. Думала, он никогда не треснет. Но теперь понимаю. Это случилось. Только во мне ли причина? Или в том, что я узнала то, чего не должна была знать? Я так запуталась.

Я не сплю всю ночь.

Лежу на кровати, смотрю в потолок и слушаю, как за стеной иногда скрипит диван. Он тоже не спит. Ворочается, вздыхает, иногда встаёт, ходит по гостиной. Я слышу его медленные, тяжёлые шаги. Как вчера на террасе. Как сегодня в спальне.

Под утро я проваливаюсь в какое-то липкое, тяжёлое забытьё. Мне снятся фьорды. И топор. И снег, который падает на голую спину. А потом я просыпаюсь от того, что за окном уже серо и кто-то возится на кухне.

Девочки.

Я встаю. Смотрю на себя в зеркало — глаза опухшие, под ними синие круги, на щеке след от подушки. Выгляжу как персонаж фильма ужасов. Надо бы умыться, привести себя в порядок, но сил нет даже на то, чтобы дойти до ванной.

Я натягиваю халат и выхожу в коридор.

Эмма и Лив сидят за кухонным столом. Перед ними стоят тарелки с овсяной кашей, которую они ненавидят, но едят, потому что папа сказал, что это полезно. Эспен стоит у плиты, спиной ко мне. На нём серая футболка и домашние штаны. Волосы мокрые — он уже принял душ. Он не оборачивается, когда я вхожу, но я вижу, как напрягаются его плечи. Он знает, что я здесь.

— Мама, — Лив поднимает на меня глаза. — Ты плохо выглядишь.

— Спасибо, доченька, — говорю я. Голос хриплый, как после болезни. Выдавливаю из себя кривую усмешку. — Ты прямо дипломат.

— Правда, мам, — Эмма смотрит на меня оценивающе. В её взгляде скользит какое-то холодное наблюдение. Она сканирует меня, как рентген, ищет слабые места. — У тебя глаза красные.

— Бессонница. Надо меньше кофе пить, — пожимаю плечами.

Эспен поворачивается. Медленно. И у меня перехватывает дыхание, когда я вижу его лицо. Перед глазами мелькают кадры. Он и та рыжая женщина, он и его взгляд на мне в спальне, он, рубящий дрова на улице в снегу.

Это похоже на какую-то дешевую мелодраму, но это моя жизнь. Всё это было вчера. Несколько часов назад. И всё это перевернуло наш брак. И теперь я должна как-то вариться в этой новой реальности.

Эспен берёт чайник, наливает кипяток в кружку. Не смотрит на меня. Так ни разу и не поднял на меня глаз. Злится? Стыдно? Или ему всё равно? Считает, что вчерашнее ничего не изменит между нами?

Что я побешусь, как обычно, и всё закончится. Жизнь войдёт в привычную колею?

— Кофе? — спрашивает он.

— Да.

Эспен ставит кружку передо мной. Чёрный кофе, без сахара. Именно такой как я люблю. И молчит. Стоит, опершись руками о столешницу, и смотрит в окно. На снег, который всё идёт и идёт.

В кухне воцаряется гнетущая тишина.

Девочки переглядываются.

— Мы пойдём гулять, — говорит Эмма решительно. — Пока снег не растаял.

— Снег в декабре не тает, — замечает Лив.

— Помолчи.

Они встают из-за стола, убирают тарелки в посудомойку, надевают куртки, шапки, варежки. Всё это время Эспен не двигается. Стоит у окна и молчит. А я прислушиваюсь к тому, как наши дочери собираются гулять.

Я медленно сажусь за стол и смотрю на его спину. На широкие плечи под серой футболкой. На руки, которые вчера сжимали топор. На его шею, которую я столько раз целовала… Всё это было ложью?

Неужели после того, как он бывал со мной, он проводил время и с другими женщинами? Или вчерашняя новая коллега — первая в его коллекции? Но нет же. Я ведь слышала разговоры двух девушек. Они обсуждали моего мужа и его горячее поведение в постели. Это не могло быть ошибкой.

Я слышала. Своими ушами слышала всё.