— Алина плохо спала, — бросает муж.

Я вздрагиваю. Невольно перевожу на него взгляд. Но он на меня даже не смотрит. Снова подошёл к окну и взирает во двор с видом хозяина положения.

Надеюсь, что он не додумается выносить сор из избы? Не станет рассказывать маме почему именно я плохо спала?

Господи. Ещё мне нравоучений свекрови не хватало. Она ведь скажет, что такой замечательный мужчина, как её сын, никогда бы не опустился до измен. Или ещё лучше. Что-нибудь про терпение и про то, что я сама виновата. Может быть была недостаточно заботливой, спокойной, хорошей.

Меня внутренне передёргивает от этих предположений. Душно. Как же хочется уйти, побыть одной. Ну почему сегодня выходной день? Почему я не могу сбежать? Куда я могу пойти?

За всё время жизни здесь я не обзавелась близкими подругами. Я общаюсь только с жёнами друзей Эспена. А я не могу с ними обсуждать свои личные проблемы, свои отношения с мужем. Это будет как-то неловко.

В голову влезает Кирилл. Я бы могла позвонить ему, просто посидеть с ним в кафе, вспомнить Россию, общих знакомых, вспомнить те времена, когда всё было ещё хорошо.

Нет. Чёрт. Конечно, нет.

Это будет странно и неправильно. Тем более после его вчерашних слов про его одиночество. Будто я дам ему надежду на что-то. А этого никогда не будет. Даже если хочется отвлечься от своих проблем, бежать к бывшему другу — не выход.

— Это заметно, — фру Солхейм снимает перчатки, палец за пальцем. — Наверное, из-за поздних прогулок? Я встретила фру Ларсен у почтовых ящиков. Она была очень... взволнована. Сказала, что видела тебя ночью у дома с каким-то мужчиной. Не с тобой, Эспен.

Я замираю с мокрой тряпкой в руке. Сердце делает кульбит и летит прямиком в пятки. От неожиданности, от шока и от понимания, что сейчас может подумать Эспен.

В кухне становится так тихо, что слышно, как тикают часы в гостиной.

Тик. Так. Удар.

Свекровь переводит взгляд с меня на сына. В её глазах — торжество, прикрытое фальшивой тревогой.

— Она сказала, — продолжает фру Солхейм, — это твой «старый друг» из России, Алина? Фру Ларсен упомянула очень... очень тесные объятия.

Я медленно поднимаю голову. Эспен стоит неподвижно. На его лице сейчас — маска из серого гранита. Но в серо-голубых глазах вспыхивает нечто ледяное и смертоносное. Такого взгляда я не видела никогда.

Отлично.

Спасибо, фру Солхейм. Только вы могли донести слухи так, что теперь я выгляжу мерзкой изменщицей.

Представляю, как в голове Эспена складывается идеальная картинка: Алина устроила скандал на пустом месте только для того, чтобы оправдать свой побег к другому.

Теперь виноватой стала я. И этот «гранитный» мужчина напротив меня явно не собирается слушать оправдания.

Эспен стоит с таким видом, будто готов прибить меня на месте.

Мне хочется отшатнуться, вжаться в стену, начать лепетать, что я не виновата, и вообще это он разрушает нашу семью, а не я.

Или ещё лучше — просто позорно сбежать.

Схватить ключи, вылететь за дверь, бежать по снегу в одном домашнем костюме, только бы не видеть этот взгляд. Только бы не чувствовать себя преступницей, которую поймали на месте преступления, хотя я ничего не сделала. Ничего!

Но сбежать — значит подтвердить все мысли, которые сейчас роятся в его голове. Значит, признать себя виноватой. Значит, проиграть.

А я не сдаюсь.

Не могу сейчас показывать своё истинное состояния. И я не позволяю себе начать оправдываться или пугаться.

Я делаю глубокий вдох. Сжимаю пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Боль помогает держаться.

На лицо натягиваю точно такую же спокойную маску, как и у мужа.

— Это был Кирилл, — выдыхаю я максимально ровно. — Мой однокурсник, мы с ним учились в Москве вместе. Он прилетел на конференцию и просто проводил меня домой.

— В два часа ночи? — бровь свекрови взлетает вверх, как натянутая тетива. Она издаёт неопределённый звук — то ли хмыкает, то ли фыркает. — Как это... по-русски. Очень гостеприимно.

Она поворачивается к Эспену. Я вижу, как её глаза сужаются, как она сканирует его лицо, ищет реакцию.

— Сыночек, дорогой, — её голос сразу же становится мягким. — Ты знал об этом визите?

Эспен молчит.

Стоит, прислонившись к столешнице, и смотрит на неё. Потом медленно переводит взгляд на пакет с булочками, на меня, снова на мать.

И я вижу, как в его глазах гаснет последняя искра тепла.

Он верит матери. Он верит сплетням соседки. И, самое страшное, он теперь думает, что имеет полное право не оправдываться за свою «Ингунн». Потому что я такая же. Потому что мы оба такие. Потому что брак — это сделка, где изменяют все, и нечего устраивать истерики.

Господи, как гадко. Я никогда не думала, что у нас дойдёт до этого. Я верила, что между нами любовь. Та самая сказочная любовь, когда ты готов бросить всё и отправиться за любимым человеком хоть на край света.

— Мама, — говорит Эспен, игнорируя её вопрос. — Будешь кофе?

Какая нелепость!

В этом он весь. Мастер вести диалоги. Если не хочется отвечать на вопрос, то он просто не делает этого. Переводит разговор в нужное ему русло, как искусный штурман, который обходит айсберги. Не спорит. Не доказывает. Просто берёт и переключает тему, будто ничего не случилось.

Вот и сейчас, вместо того чтобы надавить на меня, потребовать объяснений, устроить сцену — он предпочитает просто сделать вид, что ничего не произошло.

Не то, чтобы я против. Я не готова к допросу с пристрастием. Но внутри меня всё клокочет. Потому что я знаю: он купился. Купился на эту дешёвую провокацию. Решил, что я тоже ему изменяю. И теперь может с чистой совестью продолжать свою тираду, что развода он мне не даст.

Мне придётся что-то придумать.

Я не смогу остаться здесь с ним и делать вид, что наша семья не рассыпалась как карточный домик под порывом ветра. Что не было этих разговоров за спиной, этих смешков, этих взглядов. Что не было поцелуя на террасе. Что не было его рук на её талии.

Нет. Я такое не смогу забыть. Даже если очень постараюсь. Даже если он будет стоять на коленях и умолять. Память — штука хитрая. Она записывает всё. И стирает только тогда, когда хочет сделать больнее.

Я медленно опускаюсь на стул.

Краем глаза наблюдаю, как Эспен готовит кофе для мамы. Свекровь садится напротив меня. Устраивается поудобнее, поправляет юбку, кладёт руки на стол. И я чувствую, как она гипнотизирует меня взглядом.

Наверняка ей хочется ещё поговорить о Кирилле. О том, как он выглядит, чем занимается, почему приехал, сколько будет здесь жить. О том, какие у нас с ним были отношения и не возобновились ли они.

Я готовлюсь к допросу. Выпрямляю спину ещё сильнее. Заставляю себя расслабить плечи, хотя они каменные.

Эспен ставит перед матерью чашку кофе.

— Спасибо, сынок, — она берёт чашку в обе руки, делает маленький глоток. — Вкусно. Ты научился делать превосходный кофе.

— Алина научила, — говорит он коротко.

И смотрит на меня.

Я чувствую его тяжёлый взгляд, как будто он видит меня насквозь. Как будто читает мои мысли, мои страхи, мои сомнения. Будто пытается заглянуть в мою душу. Меня внутренне передёргивает, но я не позволяю вежливой маске слететь с моего лица.

— Алина, — говорит свекровь и растягивает губы в ненастоящей улыбке. — А что твой друг... Кирилл, да? Чем он занимается?

— Он инженер-нефтяник, — отвечаю я. — Приехал на стажировку.

— Ах, нефтяник. Это хорошая профессия. Мой покойный муж тоже работал в нефтяной сфере.

— Я знаю.

— И он один приехал? Без семьи?

— Не знаю. Не спрашивала, — произношу ложь, понимая, что голос всё-таки дрогнул.

В голове вспыхивают слова Кирилла, и я гоню их прочь. Сейчас точно не время рефлексировать над его признаниями.

— Странно. Обычно женщины спрашивают о таких вещах у старых друзей.