Ну и как я могу не верить в это?

— Пока, мам, — Лив чмокает меня в щёку. Губы у неё холодные.

— Пока, — Эмма кидает на меня короткий взгляд, и я читаю в нём: «Мы поговорим, когда вернёмся».

Дверь хлопает. Наступает тишина.

Мы С Эспеном одни в кухне.

Я делаю глоток кофе. Горчит. Как вчерашний вечер.

— Эспен, — начинаю я со вздохом. — Нам нужно поговорить.

Он поворачивается. Смотрит на меня. В его глазах я вижу усталость, но и какую-то твёрдую решимость. Вчера там этого не было.

— Да, — говорит он. — Нужно.

— Я думала всю ночь.

— Я тоже.

Он садится напротив меня. Складывает руки на столе. Смотрит прямо в глаза. Так, что мне хочется отвести взгляд, но я не могу. Мы должны что-то решить. И я точно не буду мириться с тем, что случилось.

Я не хочу гадать, не хочу мучиться подозрениями. Слишком яркие улики. Всё указывает на то, что он лгал мне. А это не то, на что я соглашалась, когда мы заключали наш союз. Это не то, о чём я мечтала, когда бросала свой город, свои планы… всё бросала ради него.

— Я не знаю, как нам быть дальше, — говорю я. Каждое слово даётся с трудом. — Но я не могу... я не могу делать вид, что ничего не случилось.

— Ничего не случилось, — спокойно говорит он. — Ты придумала то, чего не было.

— Я не придумала! — возмущаюсь я горько. Глубокий вдох. Выдох. — Я видела. Может, для тебя это ничего, а для меня...

— Что для тебя? — перебивает он твёрдо. — Поцелуй в щёку? Дружеское объятие? Это для тебя измена?

— Это для меня ложь! — я стучу ладонью по столу.

Кружка подпрыгивает. Кофе расплёскивается. Но я даже не подрываюсь, чтобы вытереть. Я смотрю только на него. И чувствую, как меня выводит из себя его невозмутимость. Как он может быть таким ледяным айсбергом, когда мы обсуждаем такие вещи?

— Она моя коллега, — он говорит так, будто объясняет ребёнку, что два плюс два — четыре. — И Ингунн замужем. Она благодарила меня за помощь. Вот и всё.

— А девушки за спиной? — я уже не сдерживаюсь. Голос звенит от напряжения. — Их шёпот? «Горячий в постели»? Это тоже «ничего»?

Он молчит. Смотрит на меня. Сжимает челюсть так, что по скулам идут желваки. Он злится, но привычно глушит в себе эмоции. Разжимает. Вздыхает.

— Я не знаю, кто это сказал, — говорит он наконец. — Но я знаю, что это неправда.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я ни с кем не спал. Кроме тебя.

Я смотрю на него. На этого человека, который говорит такие слова спокойным голосом, как будто обсуждает погоду. И я не могу поверить ему. Не могу. Я ведь не сошла с ума. Я слышала. И видела.

А он пытается навязать мне, что всё это плод моего воображения. Что я надумываю то, чего нет. Это дикость какая-то. Всё ведь очевидно. Ясно.

— Я не могу так жить, — шепчу я. — Я не могу постоянно сомневаться. Постоянно думать, где ты, с кем, почему задержался.

— Тогда не сомневайся.

— Это не так работает!

Он встаёт. Подходит к окну. Стоит ко мне спиной, снова смотрит на снег. Мне даже кажется, что он сейчас просто выйдет из кухни и оставит меня наедине с моими мыслями и сомнениями.

— Алина, — говорит он твёрдо. — Я не дам тебе уйти.

Я замираю.

— Что?

Он оборачивается. Смотрит на меня. В его глазах читается что-то такое тёмное, холодное, первобытное, от чего у меня мурашки бегут по спине.

— Ты слышала.

— Ты… ты не можешь меня удержать, — выдыхаю я. — Мы не в средневековье живём. Я свободный человек. Если я захочу уйти — я уйду.

— Я не подпишу документы.

— Что?

— Ты слышала.

Он делает шаг ко мне. Подходит. Я вжимаюсь в стул под его пристальным, холодным взглядом.

— Эспен, это безумие. Ты не можешь...

— Могу, — он упирается одной рукой в стол, а второй в мой стул. Смотрит сверху вниз в мои глаза. — В горе и в здравии… Пока смерть не разлучит нас. Помнишь? Ты обещала.

Я смотрю на него снизу вверх и не знаю, как реагировать.

В горе и в здравии. Пока смерть не разлучит.

Это он сейчас о чём? Угрожает? Предупреждает? Или просто напоминает, что я сама давала эти обещания, когда мы стояли у алтаря в маленькой церкви на берегу фьорда и я смотрела на него влюблёнными глазами и думала, что это навсегда, что этот день никогда не кончится, что я наконец-то дома?

— Ты не имеешь права, — выдавливаю я наконец-то. Голос звучит как-то жалко и неуверенно, но я заставляю себя продолжить. — Ты сам нарушил клятву, Эспен. Ты первый.

— Я не нарушал.

— Я видела!

— Ты ошиблась.

Он говорит это спокойно, ровно, как будто обсуждает, что на ужин приготовить. И меня это бесит до зубовного скрежета, до дрожи в коленях, до слёз, которые снова подступают к горлу.

Почему он не кричит? Почему не оправдывается, не падает на колени, не умоляет простить? Почему так твёрдо стоит на своём, когда я привела неопровержимые доказательства?

Даже если поцелуй и объятия — так по-норвежски, то как объяснить слова женщин за моей спиной? Это не ошибка, не галлюцинации. Я всё слышала!

Я хочу закричать ему в лицо, что он не имеет права удерживать меня, что я не вещь, не собственность, что я уйду, когда захочу, и он ничего не сделает. Хочу доказать, что я сильная, что я справлюсь, что он не сломает меня.

Но я молчу.

Потому что он давит. Своей энергетикой, своим ростом, своим пронзительным взглядом, от которого невозможно спрятаться. Он стоит так близко, что я чувствую тепло его тела, запах мыла и мяты, слышу его ровное дыхание, как будто он не стоит на краю пропасти, а медитирует.

И ненавижу себя за то, что даже сейчас, когда мы ругаемся, когда я почти уверена, что он мне изменяет, моё тело всё равно тянется к нему. Пальцы хотят коснуться его груди. Ладони — обнять его за шею. Губы — вжаться в его губы и забыть, забыть всё, что было вчера, забыть про рыжую женщину, про шёпот за спиной, про топор и снег.

Его взгляд опускается на мои губы.

Я замираю.

Сердце пропускает удар.

Что это? Неужели даже в момент ссоры, когда мы на грани разрыва, когда я обвиняю его в измене, он думает о том, чтобы меня поцеловать?

Это вседозволенность? Наглость? Желание прогнуть меня, показать, что я всё равно его, что бы ни случилось? Что мои обвинения — пустой звук, а его желание — вот оно, живое, настоящее, не требующее слов? Или он просто не знает других способов достучаться до «русского торнадо», кроме как приручить его силой?

Может любит, но изменяет за моей спиной? Как говорят мужчины обычно? Что это просто физиология, это ничего не значит, девочка моя, но люблю я только тебя?

Но я не успеваю додумать эту мысль, потому что в прихожей раздаётся звук. Кто-то открывает дверь.

Девочки уже вернулись с улицы? Замёрзли всё-таки?

Но спустя пару мгновений я понимаю, что ошиблась. Это не дочери. Это фру Солхейм. Моя свекровь, мать Эспена.

— Алина, ты пролила кофе, — доносится до меня голос фру Солхейм вместо приветствия.

Она заходит на кухню, не дожидаясь приглашения. Эспен резко выпрямляется, разрывая ту невидимую нить, которой он только что пригвоздил меня к стулу. Между нами ещё вибрирует его «не дам тебе уйти», а в дверях уже стоит воплощение норвежского порядка: идеально отглаженное пальто, жемчужная брошь и пакет из пекарни, который она ставит на стол так, будто водружает флаг на завоеванную территорию.

— Здравствуй, мама.

Эспен отзывается спокойным голосом, но я вижу, как у него на шее продолжает пульсировать жилка.

— Я привезла скиллингсболлер, — она даже не смотрит на сына, её взгляд прикован к пятну кофе на столе и к моим дрожащим рукам. — Вижу, утро у вас выдалось... активным.

Я поднимаюсь с места и хватаю тряпку. Начинаю тереть столешницу, всем своим существом ощущая, как свекровь сверлит мне макушку. Она всегда так делает — находит изъян и ждёт, когда я под ним сломаюсь.

Так было всегда. Кажется, я никогда не дотягивала до нужного уровня в этой семье. Слишком шумная, слишком острая на язык, слишком эмоциональная. Настоящий шторм рядом с ледоколом Эспеном.