— Иду-иду! — слышу из-за двери знакомый голос.

Сердце пропускает удар. Я не видела маму так давно. Мы созванивались, списывались, но этого мало. Я чувствую, как внутри всё сжимается. Как к глазам невольно подкрадываются слёзы, и я с трудом проталкиваю их вглубь себя.

Дверь открывается.

Мама стоит на пороге. Маленькая, худенькая, с коротко стрижеными волосами, в свитере и домашних брюках. Морщины вокруг глаз стали глубже, но глаза — те же, внимательные, с прищуром, которым она смотрит на меня всю жизнь.

— Алина, — выдыхает она. — Дочка.

Я не выдерживаю и бросаюсь в её крепкие материнские объятия. Вдыхаю родной запах, такой же, какой помню из детства. Из глаз всё-таки срываются слёзы, но я уже не останавливаю их.

Оказывается, я соскучилась. Ужасно по ней соскучилась.

— Мам, — шепчу я. — Привет.

— Приехала, — она отстраняется, смотрит на меня, потом на девочек, которые стоят за моей спиной. — А это... это мои внучки? Боже. Как вымахали! А какими же крошечками вы были. Красавицы мои.

— Бабушка, — Лив подходит к ней первой.

Неуверенно, она ведь её совсем почти не знает. Говорит в этот раз по-русски, уже не вредничает. Моя мама обнимает её, гладит по голове. Потом переводит взгляд на Эмму.

— А ты, Эмма, какая большая стала. Совсем взрослая.

— Здравствуйте, бабушка.

Эмма подходит, позволяет себя обнять, но я вижу, как она напряжена.

— Проходите, проходите, — мама машет рукой. — Я пирогов напекла. С капустой, с яблоками. Вы же любите?

— Любим, — Лив уже вбегает в коридор. — А здесь пахнет, как у нас дома, когда мама печёт! Она вообще очень вкусно готовит!

Я улыбаюсь. Вытираю слёзы и иду за всеми. Сначала мы пьём чай с пирогами и болтаем о всяком-разном. В основном девочки рассказывают о своей учёбе, маме всё интересно. Она спрашивает и спрашивает. Я почти не участвую. Сижу, пью потихоньку чай, а мысленно возвращаюсь к Эспену.

Мама ведь наверняка спросит, как у нас дела. Стоит ли беспокоить её правдой? Или лучше просто промолчать. Сказать, что всё в порядке. Но она ведь узнает. Конечно. Она чувствует. Даже сейчас я ловлю на себе её взгляды.

Девочки перебираются в комнату, листают альбомы с фотографиями — мама достаёт все, что у неё есть. Лив громко смеётся над моими детскими снимками, Эмма молчит, но тоже рассматривает.

Я вызываюсь помочь маме мыть посуду. Точнее, отправляю её сидеть, а сама хозяйничаю на чужой кухне. Стою у раковины, смотрю на воду, которая течёт из крана, и понимаю, что мама ждёт, что я теперь расскажу о своей жизни.

Но что мне сказать? Я до сих пор не уверена. Заканчиваю с последней тарелкой и неловко устраиваюсь на табуретке напротив мамы.

— Рассказывай, — говорит она.

Я пожимаю плечами.

— Мам, да всё... — вздыхаю, кусаю губу и понимаю, что не могу врать. Просто не могу. — Я ушла от Эспена.

Она будто бы не удивляется. Кивает так, словно уверена была, что именно это я ей и расскажу. Ни капли сомнения в глазах. Да как она вообще могла понять по мне? Я же всё та же Алина, её дочь. Не может быть так заметно по мне, что я убита горем. Я ж стараюсь держаться.

Но, видимо, материнское сердце чувствует.

— Ушла? Что у вас случилось?

Пауза. Я слышу, как из комнаты доносится смех Лив. Как мама тяжело вздыхает. Как я нервно тереблю край скатерти. Поднимаю на маму глаза.

— Он изменил мне, — выдыхаю я.

— Ты… уверена? — она поднимает бровь.

— Мам, я видела. Я не слепая. Видела, как он обнимал другую женщину. Как она целовала его. И коллеги за спиной обсуждали, какой он... — я замолкаю, сглатываю. — В общем, всё ясно.

Настолько ясно, что я до сих пор на эмоциональных качелях катаюсь из разряда — правда или вымысел. Почему он категорично отрицает? Ведь норвежцы вообще к этому проще относятся. Если женщина хочет уйти, они не удерживают. Уважают её выбор.

А Эспен не хочет. Или не может. Я не понимаю. В этом вопросе он вообще ведёт себя нетипично. Не так, как принято у них в стране.

Мама как-то подозрительно долго молчит, что мне становится не по себе. Она так смотрит на меня, будто собирается ставить диагноз. Словно рассматривает рану, как в детстве, и думает, чем бы её помазать лучше, чтобы быстрее зажило.

— А он что говорит?

— Говорит, что ничего не было, — признаю, как есть. — Что она просто коллега, поблагодарила за помощь, поцеловала в щёку. Норвежский этикет.

— А ты не веришь.

— Я видела своими глазами!

— Глаза иногда обманывают, — мама кладёт руки на колени. — Особенно когда ты уже готова увидеть что-то плохое.

Ну нет. Я не хотела этого видеть. Я думала, что у нас идеальная семья. Я смотрю на маму, и мне хочется кричать, доказывать, что я не сошла с ума, что я не выдумываю и что я видела то, что видела.

Да ещё и у мамы такое выражение лица, будто она не на моей стороне. Это режет по живому. Я никак не ожидала, что в этом вопросе она займёт сторону Эспена. Он же для неё вообще всегда был непонятным человеком, а я… я же дочь.

— Алина. Возможно, ты ошибаешься. Когда я была у вас, я видела его трепетное отношение к тебе…

— Ты давно его не видела, мам, — перебиваю я прохладно. — С тех пор многое изменилось.

— Изменилось? — она наклоняет голову. — Что именно? Он перестал любить девочек?

— Нет, девочек он любит.

— А тебя?

Я молчу. Не знаю. Но даже если любит, это, видимо, не мешает ему изменять мне.

— Я видела его, Алина, — твёрдо произносит мама. — Я видела, как он смотрит на тебя. Он смотрел на тебя так, будто ты — солнце, которое светит для него одного. И я не думаю, что такой взгляд можно подделать.

Я отвожу глаза.

— Он сказал тебе, что не изменял, а ты… не веришь. Почему?

— Потому что... потому что я видела...

— Ты уже говорила.

Я сжимаю губы. Внутри всё клокочет.

— Знаешь, дочка, — мама откидывается на спинку стула. — Когда так любят, не изменяют. Я не знаю, что ты там видела, но если он говорит, что ничего не было — я бы ему поверила.

— Легко тебе говорить.

— Легко? — мама усмехается. — Думаешь, мне легко? Ты уехала за тридевять земель, вышла замуж за человека, которого я почти не знаю, родила детей в чужой стране. Я молилась за вас каждый день. И теперь ты приезжаешь и говоришь, что всё разрушено. Мне легко?

У меня ком в горле. Я пытаюсь сглотнуть его, но ничего не выходит.

— Он любит тебя, — повторяет мама. — А ты его морозишь. Приберут его к рукам, пока ты здесь — и пеняй на себя.

— Кто приберёт?

— Кто-нибудь. Ты же сама сказала — вокруг него женщины. А ты уехала. Оставила его одного. Что ты думаешь, он будет делать? Сидеть и плакать?

— Я не знаю, — шепчу я.

— А я знаю, — мама подаётся вперёд. — Он будет ждать, но не вечно. Никто не ждёт вечно.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Её слова бьют больнее, чем я ожидала.

— Я не могу вернуться, — говорю я. — Не могу делать вид, что ничего не случилось.

— А ты не делай вид. Разберись. Поговори с ним нормально, без криков. Но для этого нужно быть рядом, а не за тысячи километров. Для этого надо общаться, а не гордо вздёргивать подбородок и делать вид, будто ты сильная и тебе плевать на всё.

— Ты не понимаешь.

— Не понимаю, — соглашается она. — Но я знаю одно: вы построили семью. Создали своё счастье. И разрушить его можно за один день. А построить заново — годы нужны. Если вообще получится.

— Я помню, как было у тебя, — вырывается у меня. — С папой. Ты тоже думала, что он любит. А он...

— Не надо, — мама резко перебивает меня. Я чувствую в её тоне боль. Старую, застарелую боль, которую она прячет глубоко. — Это было совсем по-другому.

— Почему же? Он тоже говорил, что любит, а сам...

— В его глазах никогда не было такой любви ко мне, как у Эспена к тебе. Никогда.

Я замираю.

— Никогда, — повторяет она. — Я знаю, что такое, когда тебя не любят. А ты... ты уходишь от мужчины, который смотрит на тебя так, будто ты его самое большое сокровище.