Наконец, он завязал тугой, аккуратный узел где-то у самой шеи. Его руки задержались на моих плечах на секунду дольше необходимого, сжав их слегка.– Вот, – его голос прозвучал низко и как-то глухо. – Теперь ты хотя бы не развалишься по дороге.

Я резко выпрямилась и развернулась к нему, отскочив на шаг. Сердце колотилось где-то в горле.– Ты… ты извращенец! – выпалила я, от бессилия и смущения пихнув его кулаком в грудь.

Он даже не пошатнулся, только ухмыльнулся, потирая затылок.– Извращенец – это тот, кто позволяет своей спутнице путешествовать с таким бардаком, – проговорил он. – Я просто привёл тебя в божеский вид. Идём, или мы опоздаем на паром.

Паром «Серебряная чайка» был огромным, неуклюжим судном, больше похожим на плавучий сарай, чем на изящное творение корабелов. Он громыхал, скрипел и отчаянно вонял рыбой, смолой и влажным деревом. Я стояла на причале, сжимая ручки своей потрёпанной сумки так, что пальцы побелели, и смотрела на эту махину с открытым ужасом.

– Я… я никогда не плавала, – призналась я Амелю, который уже покупал билеты у бородатого капитана.– Ничего страшного, – бросил он через плечо. – Всегда есть первый раз. Главное с нужным мужчиной. Что у него за намёки пошли!?

Он вернулся с двумя деревянными жетонами.– Нам повезло. Последняя свободная каюта. Плыть около суток.Каюта оказалась крошечным помещением с двумя узкими, привинченными к стене койками, маленьким столиком и круглым иллюминатором. Я замерла на пороге.

– Нам… нам придётся спать в одной комнате? – спросила я, и мой голос прозвучал жутко пискляво. – Это же неприлично!Амель зашёл внутрь, швырнул сумки на нижнюю койку и снял плащ.– Свободных кают нет, Фрида. Придётся потерпеть. Думаю, я в состоянии контролировать себя, даже если ты будешь храпеть.

– Я не храплю! – автоматически возразила я, но протест был слабым. Альтернативы не было.К вечеру на палубе развернулось нечто вроде праздника. Матросы и немногочисленные пассажиры, в основном торговцы, сгрудились вокруг бочки с элем. Кто-то достал дудку и барабан, заиграла простая, бойкая мелодия. Запах жареной рыбы, табака и солёного ветра смешивался в странный, но не неприятный коктейль.

Амель, прислонившись к борту, наблюдал за этим с лёгкой усмешкой. Потом взглянул на меня.– Хочешь выпить? Эль здесь, говорят, неплохой. Развеет дорожную тоску.

Я хотела отказаться. Сыграть роль скромной, благовоспитанной дамы, которую не заинтересует такое грубое веселье. Но вид прохладной, пенистой кружки в руках у смеющегося матроса был слишком соблазнителен. А нервы были натянуты до предела.– Одну кружку, – сдалась я. – Только одну.

«Одна кружка» превратилась в две, потом в три. Эль был лёгким, хмельным, с медовым послевкусием. С каждым глотком груз проблем как будто отступал, становился легче. Я смеялась над глупыми шутками торговца специями, даже попыталась притопывать в такт музыке, что вышло у меня крайне неуклюже. Амель стоял рядом, пил свою единственную кружку и смотрел на меня с тем выражением, которое я не могла расшифровать.

– Я никогда не видел такой девушки, – сказал он наконец, когда я, отдышавшись, прислонилась к борту рядом с ним.– Какой? – спросила я, чувствуя, как щёки горят не только от эля.– Которая может напиться дешёвым элем на палубе грузового парома и выглядеть при этом…

Я фыркнула, отчего у меня пошла икота.– Видите, я не соответствую вашим высоким стандартам. Я не леди. Я неуклюжая, пьющая архивариуска из трущоб.– Ты ошибаешься, – его голос стал тише, но отчётливо слышным сквозь шум веселья. – Именно такая ты и есть. И именно такая прекрасна.

Я не нашлась, что ответить. Мы молча смотрели на удаляющиеся огни столицы, погружавшиеся в вечернюю мглу. Эль сделал своё дело, стены осторожности рухнули. Мы разговорились. Сначала о пустяках, потом всё глубже. Я жаловалась. На Тома, на свою неудавшуюся жизнь здесь. На то, как страшно всегда чувствовать себя чужой.

– Я никогда его не любила, понимаешь? – сказала я, и слова лились сами, тёклые и горькие. – Сначала было просто… удобно. Потом страшно. А теперь… теперь я ему ещё и должна. Амель, до этого слушавший, кивая, резко замер. Его взгляд стал острым, как клинок.– Долг? Какой долг? О чём ты, Фрида?

Мозг, затуманенный хмелем, с ужасом просигналил об опасности. Я наговорила лишнего.– Ничего, – махнула я рукой, пытаясь встать, но мир поплыл. – Пустяки. Не твоё дело.

– Фрида, – он взял меня за руку выше локтя, крепко, но не больно. – Какой долг? Он что, заставлял тебя подписывать что-то?

– Оставь, Амель, – я попыталась вырваться, но силы меня покинули. Всё навалилось разом – усталость, алкоголь, страх. Слёзы выступили на глазах. – Просто… уведи меня отсюда. Пожалуйста.

Он не стал больше давить. Молча, твёрдой рукой, он обнял меня за плечи и повёл, шатающуюся, с палубы вниз, по качающимся коридорам, в нашу каюту. Помог снять ботинки, уложил на нижнюю койку, накрыл шерстяным пледом.– Спи, – коротко сказал он. – Утро вечера мудренее.

Он потушил светильник, лёг на верхнюю койку. Я лежала, прислушиваясь к скрипу корпуса, к его ровному дыханию где-то над головой, и чувствовала, как по щекам текут тихие, пьяные слёзы. Потом провалилась в тяжёлый, чёрный сон. АмельОна наговорила лишнего? «Долг». Это слово резануло слух, встало в мозгу красным, тревожным сигналом. Тот червь не просто пил её деньги, он вогнал её в финансовую кабалу. Зачем? Чтобы привязать наверняка? Или за этим скрывается что-то большее?

Она отвернулась к стене, её дыхание стало ровным. Я лежал наверху, глядя в потолок, по которому ходили блики от воды за иллюминатором. Гнев, холодный и тихий, змеёй скользнул по жилам. Я представлял, как нахожу этого Тома. Если я его ударю, она меня возненавидит?

Она боится. Не просто его, а чего-то, что связано с ним. Чем ты её шантажируешь, Том? Она умна, она живуча, но она загнана в угол страхом. Моя задача, не просто найти Кларис и вернуть имущество. Моя задача – вытащить Фриду из этой ямы. Расколоть этот орешек страха. Узнать правду, и тогда… тогда посмотрим.

Я почти начал проваливаться в лёгкую дремоту, борясь с усталостью дня, когда почувствовал движение внизу. Лёгкий скрип койки. Потом тихие, неуверенные шаги. Я приоткрыл глаз, оставаясь неподвижным.

Она стояла посреди каюты, похожая на привидение, озарённое бледным светом луны из иллюминатора. Выглядела потерянной и очень юной. Потом, не говоря ни слова, она подошла к моей койке и… забралась на неё. Аккуратно легла рядом, прижавшись спиной к моему боку, и устроилась, будто искала самое тёплое и безопасное место.

Всё во мне замерло. Разум кричал, что это нарушение всех границ, что это усложнит всё до невозможности. Но тело, сердце, какая-то более древняя часть меня отреагировала иначе. Я осторожно, чтобы не спугнуть, повернулся на бок и обнял её. Она вздохнула, глубоко и спокойно, и вся её напряжённая фигура мгновенно обмякла, растворилась в этом объятии.

Она искала защиту. Островок безопасности в бушующем море её страхов. И, чёрт побери, я дам ей это. Я буду этим островом. Пока она спит, пока она доверяет мне настолько, чтобы лечь в мою кровать, я буду её защитой.Я прижал её чуть ближе, уткнулся лицом в волосы, и закрыл глаз. Завтра будет сложный день. Завтра будут вопросы, неловкость, отступление. Но сейчас, пока паром качается на волнах, унося нас в неизвестность, у меня на руках спит самое хрупкое и самое дорогое сокровище, которое только можно представить. И я не отдам его никому.

Я проснулась от яркого солнечного луча, ударившего прямо в лицо. Сознание возвращалось медленно, неохотно, принося с собой обрывки воспоминаний о вчерашнем вечере: эль, палуба, мои собственные неосторожные слова… и что-то ещё. Что-то тёплое и надёжное, в чём я проспала остаток ночи.

Я лежала на спине и медленно, с опаской, повернула голову. Рядом, на той же узкой коечной полке, спал Амель. Он лежал на боку, лицом ко мне, одна рука всё ещё лежала у меня на талии, как будто даже во сне продолжая удерживать. Его дыхание было ровным и глубоким, а в расслабленных чертах не осталось и следа от привычной саркастической усмешки или ледяной сдержанности. Он выглядел… просто мужчиной. Уставшим, немного помятым, и каким-то невероятно близким.