В груди всё сжалось в тугой, болезненный ком. Страх. Старый, пресный, разъедающий изнутри. Я молча потянулась к поношенной сумочке, вытащила кожаный кошелёк. Положила ему в протянутую ладонь. В нём лежало почти всё, что оставалось до следующего жалования.

Том щёлкнул застёжкой, бегло оценил содержимое, и лицо его снова расплылось в самодовольной ухмылке.– Вот и умница. А теперь знаешь, что было бы не плохо? – он шлёпнул меня по заднице с такой силой, что я взвизгнула. – Если бы моя любимая жена приготовила ужин. И постирала мои рубашки. И вообще прибралась здесь. А то пылища. Жена из тебя, прямо скажем, так себе. Будь полезна, а?

Он громко рассмеялся, развернулся и, пошатываясь, вышел, хлопнув дверью. Наверное, прямиком в «Рычащего дракона», чтобы спустить мои кровные за стойкой бара.

Сначала пришла ярость. Горячая, слепая, бессильная. Я схватила первую попавшуюся под руку кружку и швырнула её в стену. Она разбилась с жалким дребезжанием, оставив на облупившейся штукатурке мокрое пятно. Потом пришла грусть. Та самая, что сидела во мне с того дня, как он нашёл мой дневник. Не тоска, а нечто худшее – привычное, глубокое разочарование в себе, в нём, в этой жизни, которая не была моей.

Когда-то, в самом начале, всё было… сносно. Он работал писцом в суде, был почти мил, рассказывал забавные истории о чудаковатых аристократах. А потом его уволили. «За вольнодумство», – говорил он. Но я-то видела записи о его прогулах и постоянных ошибках в документах. С тех пор он будто сорвался с цепи. И моя тайна стала для него самым ценным.

Теперь мне некуда было деться.Я принялась за работу. Механически, без мысли. Нарезала дешёвые корнеплоды для похлёбки. Затопила печь. Вытряхнула из корзины его вонючее бельё и принялась скрести жёстким мылом по ткани. Каждая пятка на его носке казалась мне символом поражения.

Ужинала я одна, уставившись в потрескавшуюся стену. Привела себя в порядок – умылась ледяной водой из кувшина, расчесала волосы. Надела старую ночнушку и легла на край нашей кровати, спиной к центру, где обычно разваливался он.

Том пришёл глубокой ночью. Я не спала, просто лежала с открытыми глазами, слушая, как скрипят половицы, как воет на крыше ветер. Дверь захлопнулась, он что-то пробормотал, споткнулся о стул. Потом шаги приблизились к кровати.

Матрас прогнулся под его весом. От него пахло теперь дорогим, креплёным вином и густыми, удушающими женскими духами. Он придвинулся, его горячее, потное тело прижалось к моей спине. Рука грубо залезла под ночнушку.– Не спишь? – прошептал он хрипло. – Хорошо.

Не было ни поцелуя, ни ласки, давно уже не было. Действие, практичное, одностороннее, направленное на его удовольствие. Он перевернул меня на спину, движения были резкими, требовательными.Я прикусила губу, глядя поверх его плеча на потолок, где трещина образовывала странную, похожую на дракона, фигуру. Моё тело напряглось, стало деревянным, чужим. Он всегда брал меня так, словно я принадлежала ему по праву. Как мои деньги. Как моя тайна. Как моя жизнь.

А я в этот момент думала. Думала о том, что уже и забыла, каково это – получать удовольствие от мужчины. Если такого, как он, вообще можно было назвать мужчиной. В моих мыслях не было даже злости, только холодное, бездонное отчуждение. Я мысленно ушла отсюда. На пять лет назад, в ту душную пробку на МКАДе, где закончилась моя прошлая жизнь. Или, может, в тихий архивный зал, где пахло старой бумагой и где чья-то рука, умелая и осторожная, ловила падающие папки, а в единственном глазу вспыхивали золотые искры…

Том застонал, закончил, и почти сразу его дыхание стало тяжёлым и ровным. Он откатился на свой бок, повернулся спиной и через мгновение уже храпел.

Я лежала неподвижно, чувствуя, как по моей щеке скатывается одна-единственная предательская слеза. От стыда. От жалости к себе.

Я осторожно выбралась из-под одеяла, подошла к крохотному окошку. Над крышами висела огромная, зелёная луна этого мира – Лунный Страж. Её свет лился на грязные улицы, превращая их в таинственные серебристые реки.

«Я не могу так больше», – беззвучно прошептали мои губы. Но это была ложь. Я могла. Потому что альтернатива была страшнее. Потому что пламя костра, на котором сжигали чужаков, было реальным, а искры в глазах Амеля – всего лишь игрой света.

Или нет?Я не знала. Но в ту ночь, впервые за долгое время, в глубине души, под толщей страха и апатии, что-то слабо и упрямо пошевелилось. Что-то очень похожее на ярость. Не вспышку, а тлеющий уголёк. И этот уголёк, казалось, согревал меня изнутри, пока за окном бушевал ледяной ветер.

Амель

Дом стоял в тихом, престижном квартале, молчаливый и безупречный, как гробница. Белоснежные стены, стрельчатые окна, сад, в котором каждый куст был подстрижен с математической точностью. Я отпер массивную дубовую дверь собственным ключом, слуги уже разошлись по своим комнатам, оставив в холле лишь слабое мерцание светильников. Тишина здесьиная, чем на работе, от которой идут мурашки по коже. Звук моих шагов по черному мрамору пола отдавался эхом под высокими потолками.

Я уже снял плащ и собирался пройти в кабинет, когда движение на лестнице заставило меня замереть. Из полумрака второго этажа, из двери, что вела в покои моей супруги, вышел молодой человек. Очень красивый, надо одоть моей жене должное, вкус у неё есть. С золотыми волосами, высокими скулами и той небрежной грацией, которую культивируют в себе профессиональные содержанки. Он поспешно застёгивал камзол, на ходу поправляя кружевной воротник. Увидев меня внизу, он не смутился. Лишь слегка кивнул, уголок его губ дрогнул в чопорной, почти что дерзкой полуулыбке, и он скользнул к боковому выходу для прислуги.

Я стоял ещё мгновение, наблюдая за пустотой, где он только что был. Ни злости, ни ревности. Лишь глубокая, утомительная скука. Я поднялся по лестнице, шаги были бесшумны – привычка, выработанная годами. Дверь в её будуар была приоткрыта. Я вошёл без стука.

Кларис лежала на огромной кровати под балдахином из серебристой парчи. Она укрыта шелковым одеялом до подбородка, её пепельные волосы раскиданы по подушкам, будто их специально уложил художник. В комнате воняло мужским одеколоном.

– Я просил, чтобы твои… гости удалялись до моего возвращения, – сказал я, останавливаясь у камина, в котором, несмотря на тепло, потрескивали голубые поленья.

Она медленно повернула голову. Её глаза, цвета зимнего моря, встретились с моим взглядом без тени смущения.– Мы заигрались, – произнесла она голосом, сладким и холодным.– Он читал мне новые сонеты. Время пролетело незаметно.– Очевидно, – сухо ответил я. – Прошу принять мои просьбы всерьёз, Кларис.

Я развернулся и вышел. Ничего нового. Этот ритуал повторялся с разными актерами на протяжении последних лет. Наш брак был заключён по договору между домами, скреплён печатями и магическими клятвами. Мы обменялись титулами, землями и политическим влиянием. Чувства в сделку не входили. Я обеспечивал её роскошь и статус, она поддерживала видимость благополучного союза и не лезла в мои дела.

Ужин прошел в привычном молчании. Мы сидели на разных концах длинного стола, способного вместить два десятка гостей. Между нами лежала пустота в несколько футов, сервированная хрустальными бокалами и серебряными подсвечниками. Звучали только тихие шаги слуг, звон приборов да отдалённый вой ветра за витражными окнами. Мы не смотрели друг на друга. Я думал о налогах на доходы с рудников в северных владениях. Она, вероятно, составляла в уме список украшений для завтрашней поездки или вспоминала строки тех самых «сонет».

После ужина я удалился в библиотеку. Это было единственное по-настоящему личное пространство в моём доме. Полки до потолка, заставленные фолиантами, свитками, отчётами. Запах старой кожи, пергамента и магических чернил. Здесь не было ледяной, выставочной красоты будуара Кларис. Здесь был порядок, смысл, работа. И тишина, которую я мог наполнить своими мыслями.