– И что же ты хочешь уронить на этот раз? Кроме папок с государственными тайнами?– Тарелки, в основном, – Хихикнула я. – Один раз утюг. Но он был холодный!Он рассмеялся, и этот смех снова наполнил комнату, сделав её меньше, уютнее.– Расскажи мне о своём мире, Фрида, – неожиданно попросил он. – О том, откуда эти странные ругательства.

Я остолбенела. Это была запретная территория. Самая опасная.– Я… я не могу.– Почему? – он не настаивал, просто смотрел, и в его взгляде не было осуждения, только интерес.– Просто мама так ругалась, ясно? Ничего особенного, – соврала я, отведя глаза. –Неинтересно.– Мне было бы интересно, – мягко сказал он. – Всё, что касается тебя, мне интересно.

Мы проговорили почти до конца ужина. О чём-то простом. О еде (я возмущалась, что здесь нет нормального шоколада), о книгах, о погоде. Он рассказывал о драконьих обычаях, смешно и саркастично изображая чопорных старейшин.  Я смеялась до слёз над его пародиями. Правильно говорила мама, если мужчина может тебя рассмешить, то он достойный мужчина. Это было так… легко. Так по-человечески. Я забыла на время о Томе, о долге, о страхе. Забыла, что сижу во дворце с драконом. Я просто ужинала с мужчиной, который смотрел на меня так, будто я – самое увлекательное существо на свете.

После ужина та же служанка, Марта, проводила меня наверх и показала дверь в ванную комнату. Моё представление о роскоши было окончательно пересмотрено. Ванна была из белого мрамора, огромная, и в неё уже струилась горячая вода с пеной и запахом лаванды. Полотенца были пушистыми и тёплыми.

Я провалилась в воду с тихим стоном блаженства. Тепло разом растворило в мышцах всю усталость, весь стресс прошедшего дня. Я так давно не была в настоящей, горячей ванне! У нас дома была только маленькая жестяная лохань, и воду для неё нужно было греть на печке вечно. Я закрыла глаза, позволив воде смыть с кожи пыль архива. Это было райское наслаждение.

Когда я, обернувшись в банный халат из невероятно мягкой ткани, вышла в коридор, меня ждала другая служанка, помоложе, с карими глазами.– Мисс, позвольте проводить вас в вашу комнату. Я Дороти, буду ухаживать за вами, пока вы здесь.– О, спасибо, – улыбнулась я ей. – И просто Фрида, пожалуйста. Вы все так прекрасно ведёте хозяйство. Этот дом… он просто волшебный.

Лицо Дороти просияло от искренней похвалы.– О, мисс Фрида, вы очень добры! Мы стараемся для его светлости. Он строгий, но справедливый хозяин. А вы… вы первый гость, который остаётся в восточном крыле. Обычно милорд принимает гостей в западном.В её голосе сквозил неподдельный интерес, но без намёка на дурные мысли. Мне стало немного спокойнее.

Комната, которую она мне показала, заставила меня снова ахнуть. Просторная, светлая, с огромной кроватью под балдахином, туалетным столиком и креслом у камина. На кровати уже лежала ночная сорочка из тончайшего льна.– Если вам что-то понадобится, просто дерните за этот шнурок, – показала Дороти на шелковый шнур у изголовья. – Приятных снов, мисс Фрида.– Спасибо, Дороти. И вам.

Оставшись одна, я переоделась и утонула в невероятной мягкости матраса и подушек. Всё было идеально. Слишком идеально. И этот контраст с моей жизнью был настолько ярок, что больно резал по душе.

И тогда мысли, отогнанные теплом ванны и непринуждённым ужином, вернулись. Деньги. Выкуп. «Сумма должна быть больше». Насколько? Сколько ему ещё от меня нужно?!  Отчаяние, холодное и рациональное, сменило панику. Где взять? Просить у Амеля? Это была унизительная, отвратительная мысль. Ставить себя в положение вечного должника. Но что ещё оставалось?

Я ворочалась, глядя на узоры, которые отбрасывал на потолок огонь в камине. Амель… он был добр. Он предлагал помощь. Может… может, попросить у него в долг? Не как милостыню, а как ссуду. С условием, что я отработаю и всё верну! Могу даже больше! Всю жизнь готова ему платить, если понадобится. Мысль о том, чтобы быть вечно обязанной ему, была горькой. Но мысль о костре страшнее.

«Завтра, – решила я, сжимая кулаки под одеялом. – Завтра, когда мы отправимся, я попрошу. Просто попрошу. А там… будь что будет».И с этой невесёлой, но твёрдой решимостью я наконец закрыла глаза, убаюканная непривычной роскошью и страхом перед грядущим днём.

Мне казалось, я только-только закрыла глаза, как меня вырвали из объятий тяжёлого, безсновидного сна. Стук в дверь был настойчивым, будто долбил не по дереву, а прямо мне в висок.– Фрида! Открывай, солнце встало!

Голос Амеля. Сухой, деловой, без намёка на вчерашнюю теплоту. Я попыталась зарыться поглубже в подушку, но стук повторился, уже громче.– Фрида, если ты сейчас же не откроешь, я велю Марте выломать дверь. Нам пора.Я с трудом открыла веки. За окном был тот самый предрассветный сизый сумрак, когда мир кажется недоделанным и враждебным. В голове гудело, словно там ночевал рой шершней. Я едва доползла до двери и открыла её.

Амель стоял на пороге, уже полностью собранный для дороги в практичном, тёмном дорожном костюме, плащом через руку. Он окинул меня одним быстрым, оценивающим взглядом, от спутанных волос до босых ног, и вздохнул.– Даже служанки не смогли тебя разбудить. Ты что, всю ночь делала?

– Я не спала, – хрипло пробормотала я, потирая лицо. – Вроде совсем.– Это заметно. У тебя двадцать минут. Одевайся и спускайся вниз. Поесть не успеем, найдём, чем перекусить там.

Дверь закрылась. Я, как лунатик, поплелась к стулу, где Дороти аккуратно разложила чистое платье – простое, но добротное дорожное, тёмно-синего цвета, с длинными рукавами и шнуровкой на спине. Одевалась я на автопилоте, пальцы не слушались, путались в шнурках.Спинальная шнуровка всегда была для меня пыткой, а сейчас, с трясущимися руками и тяжёлой головой, я и вовсе с ней не справлялась. В итоге получилось криво, слабо, и верх платья откровенно болтался. Но времени не было. Я наскоро умылась ледяной водой из кувшина, кое-как прибрала волосы и, чуть не споткнувшись о собственные ноги, вышла.

Амель ждал в главном зале у массивных дверей. В руках у него была пара дорожных сумок. Он посмотрел на меня, и его глаз медленно, с явным разочарованием, скользнул от моих спутанных волос к корпусу платья. На его губах появилась та самая саркастическая усмешка.

– Фрида, ты собираешься в поход или на маскарад в роли «утренней недоделки»? – спросил он. – Твоя шнуровка, это преступление против портных и элементарной физики. Подойди сюда.

– Сама справлюсь, – буркнула я, чувствуя, как от стыда и дурного сна нагреваются щёки. – Позже.– «Позже» не будет времени. Иди сюда.

Его тон не допускал возражений. Я, покраснев ещё больше, неохотно повернулась к нему спиной, ожидая, что он просто поправит шнурки. Но Амель действовал иначе.

Он встал прямо позади меня, так близко, что я почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань моего платья. Его левая рука легла на талию, зафиксировав меня на месте. Правая, на затылок, ладонью, и я невольно подчинилась лёгкому, но неумолимому нажиму, наклонившись вперёд, опершись ладонями о прохладную поверхность дубового столика.– Что ты… – начала я, но голос пропал.

– Молчи, – тихо сказал он у меня над самым ухом, и дыхание коснулось кожи. – И не двигайся.

Пальцы принялись за работу. Быстро, умело, без единого лишнего движения. Я чувствовала, как он сначала полностью распустил мои жалкие узлы, как шнурки скользнули, освобождая ткань. Потом, новое, ровное и уверенное движение. Он стягивал шнуровку, начиная снизу, виток за витком. Каждое подтягивание ощущалось всем телом, платье облегало меня, подчёркивая талию, поддерживая грудь.Его пальцы иногда касались спины сквозь ткань, и от каждого такого мимолётного прикосновения по спине бежали мурашки, совсем не от холода… Блин. В комнате стояла полная тишина, нарушаемая только тихим шорохом шнурков и моим собственным, участившимся дыханием, которов в тишине казалось громче, чем должно быть. Я видела в полированной поверхности стола наше отражение, его сконцентрированное лицо, склонённое над моей спиной, мои широко раскрытые глаза.