– У тебя… их много, – тихо сказала она.– Признаки долгой и не всегда умной жизни, – усмехнулся я, отбрасывая полотенце. – Не так красиво, как у профессиональных дуэлянтов, но зато свои.

Она улыбнулась, уголки губ дрогнули.– Похоже на карту приключений.– Скорее, карту глупостей, – я сел на кровать рядом с ней, не касаясь. Матрас прогнулся. Она не отодвинулась. – Большинство из них я получил, пытаясь произвести впечатление на дам. Как видишь, без особого успеха.

Она рассмеялась, коротко и искренне. Звук был таким живым в тишине комнаты.– Мне кажется, ты и сейчас пытаешься.– Исключительно на одну конкретную даму, – сказал я, глядя прямо на неё. – И, судя по всему, тоже без особого успеха.

Она покраснела и потупилась, играя краем халата. Пауза повисла густая, тёплая, наполненная невысказанным. Воздух между нами казался заряженным, как перед грозой.

– Спать нужно, – наконец сказала она, не глядя.– Согласен, – я потянулся к шнуру светильника. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь слабым светом из окна. Я лёг на спину, оставив между нами приличное пространство. Она легла на бок, спиной ко мне.

Минуты две царила напряжённая тишина. Потом я услышал, как она повернулась.– Амель?– Мм?– Спасибо. За сегодня. За… всё.– Не за что, – пробормотал я. – Я же ухаживаю за тобой, забыла?

Она снова фыркнула в темноте, и этот звук был лучше любой музыки. Потом она повернулась ещё раз, теперь уже лицом ко мне. В полумраке я видел лишь смутный силуэт и блеск её глаз.– Мне… опять холодно, – прошептала она, и в её голосе слышалась не только просьба.

Всё во мне замерло, а потом ответило на этот вызов жаркой волной. Я медленно повернулся на бок, лицом к ней.– Я могу… – начал я, но она меня перебила.– Только чтобы согреться.– Только чтобы согреться, – повторил я, как тогда, в палатке. Что странно, ведь здесь было довольно тепло.

Я приоткрыл руку. Она, не говоря ни слова, переместилась в это пространство, прижавшись спиной к моей груди. Я обнял её, чувствуя, как всё её тело сначала напряглось, а потом, с глубоким выдохом, обмякло, растворившись в моих объятиях. Её халат был тонким, под ним ничего не было. Я чувствовал каждую линию её тела, тепло кожи, биение сердца где-то под моей ладонью, лежавшей у неё на животе. Запах мыла и её собственный, тёплый, смутно знакомый запах сводил с ума.

– Удобно? – прошептал я ей в волосы.– М-м-м, – был ответ, больше похожий на мурлыканье.

Мы лежали так, и постепенно наше дыхание синхронизировалось. Моя рука не двигалась. Я чувствовал, как под моей ладонью вздымается и опускается её живот. Как мелкая дрожь пробегает по её коже, когда моё дыхание касается её шеи. Это была пытка и блаженство.

– Амель? – снова её шёпот, уже сонный.– Я здесь.– Ты… ты никогда не спрашивал, откуда эти ругательства.– Ждал, когда сама расскажешь.Она замолчала надолго. Я уже думал, что она заснула.– Это… от мамы, – выдохнула она. – Она была весёлая. Любила громко ругаться на непослушных во… извосчиков. Говорила, что это снимает стресс лучше любого лекарства.– Мудрая женщина, – сказал я, и мне внезапно до боли захотелось узнать обо всём: о её жизни.– Она бы тебя… не одобрила, – продолжила она сквозь сон.– Почему?– Говорила… остерегаться красивых мужчин с глазами цвета грозового неба… Они, мол… опасные…Её голос стал тише, слова слились. Дыхание выровнялось, стало глубоким. Она заснула. Улыбка не сходила с моих губ. «Опасные». Да, мама была права.

Я лежал, прижимая к себе это тёплое, доверчивое тело, и слушал ночные звуки порта – отдалённые крики, лай собак, скрип мачт. Всё было неспокойно. Наши враги не спали. Кларис уплывала в неизвестность с кем-то очень могущественным. Том пропал. А у меня на руках спала разгадка ко всему этому хаосу, и я… я был счастлив. Глупо, безрассудно, по-драконьи собственнически счастлив.

И вот тогда, в тишине, поверх всех остальных звуков, я услышал это. Сначала смутно, потом отчётливее. Не с улицы. Казалось, звук шёл из самой комнаты. Или… из неё. Тихий, едва уловимый, похожий на отдалённое гудение проводов под напряжением. На то самое шипение, что было перед взрывом фонарей в складе.

Я не спал до самого рассвета. Обняв её, глядя в потолок и прислушиваясь к тишине, которая больше не казалась такой уж тихой.

Фрида

Утро пришло тусклое и нерешительное, пробиваясь сквозь запылённое стекло окошка сероватым светом. Сознание вернулось медленно, а вместе с ним, память о ночи. О том, как я прижалась к нему, о его руке на моём животе, о его ровном дыхании у меня в затылке. О том странном, полусонном разговоре про маму.

Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Он всё ещё спал, его рука тяжёлая и тёплая лежала на мне. И в этом не было ничего от властной хватки Тома. И это было страшно именно потому, что так сильно хотелось, чтобы утро не заканчивалось.

А потом в памяти всплыло остальное. Кларис на корабле с незнакомцем. Исчезнувший Том. Люди, которые знали моё имя. Взрывающиеся лампы. Весь этот кошмарный пазл сложился в груди тяжёлым, холодным камнем. Зачем мы вообще продолжаем эту погоню? Том пропал. Кларис уплыла с кем-то. Что мы могли сделать? Ворваться на тот корабль? А главное, толк от этого?

Амель пошевелился, его дыхание изменилось. Он проснулся. Я почувствовала, как рука на секунду сжалась, будто проверяя, на месте ли я, а затем осторожно отпустила. Он отодвинулся, и сразу стало холодно.– Утро, – хрипло произнёс он.– Угу, – буркнула я в подушку, не поворачиваясь.

Мы собирались молча, как два привидения, избегая взглядов. Неловкость вернулась. Я надела своё старое, потрёпанное дорожное платье, чувствуя, как грубая ткань натирает кожу. Оно было грязным, пахло дымом.

– Пойдём в порт, – сказал Амель, уже стоя у двери в своём безупречном, хоть и помятом, камзоле. – Узнаем расписание кораблей в Свободные земли.– Зачем? – вырвалось у меня. Я не смогла сдержаться. – Она уже уплыла. Ты видел тот корабль. Догнать её? Спросить, как поживает мой бывший муж?

Амель обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазу я увидела усталость.– У нас есть договорённость, Фрида. Я помогаю тебе с Томом. Чтобы найти Тома, нужно понять, куда они направлялись. Кларис, это зацепка.– Зацепка уплыла! – голос мой задрожал от бессилия. – И Том… Чёрт с ним! Может, он уже мёртв! Может, его сбросили с того корабля! И что? Я должна за него горевать? Я должна ради него носиться по свету, когда за мной самой… – я запнулась, сглотнув ком в горле.

Он смотрел на меня, и его молчание было хуже любых слов. Он видел, видимость храбрости рассыпалась, оставив только голый, дрожащий от страха комок нервов. Я отвернулась, чувствуя, как наворачиваются слёзы. Эх, мам, ты бы сейчас придумала такое крепкое словцо…

Я услышала его шаги, а потом его рука легла мне на плечо. Тяжело и твёрдо.– Пойдём, – сказал он, – Сначала позавтракаем. А потом… потом я хочу кое-что сделать.

Он нашёл небольшое, почти милое кафе на набережной, где подавали кофе с вкусными булочками. Мы сидели у окна, и я молча ковыряла вилкой крошки, глядя на суетящийся порт. Он пил кофе, наблюдая за мной. Его молчаливое внимание было невыносимым.

– Ты не можешь путешествовать в этом, – наконец сказал он, указывая вилкой на моё платье.– Что? – я оторвалась от созерцания мачт.– Платье. Оно тебя сковывает. Ты спотыкаешься. Оно грязное и… грустно выглядит.– Спасибо за комплимент, – язвительно бросила я. – В следующий раз, когда буду убегать от бандитов, обязательно его постираю.– В следующий раз я надену на тебя что-то удобнее. Он заплатил, не дав мне опомниться, и повёл меня в чистый, светлый квартал, где окна магазинов сверкали, и пахло кожей. Он остановился перед вывеской «Путник» с эмблемой – свернувшимся клубком дорог.– Здесь, – сказал он, открывая передо мной дверь.

Внутри пахло сукном и приятной, деловой суетой. Полки ломились от прочных ботинок, практичных плащей, шерстяных свитеров и… да, там были штаны. Настоящие, кожаные, не мужские, сшитые, судя по всему, для женщин-путешественниц или, что более вероятно в этом мире, для авантюристок.