С какой-то своей историей, о которой я пока ничего не знала.

И с этим новым, неожиданным… будущим. В груди что-то мягко сжалось. Я опустила взгляд на их руки — маленькая ладонь Алисы, размахивающая карандашом… и ладонь Евы, лежащая на животе.

И вдруг эта картина показалась мне удивительно правильной. Тёплой. Живой. Я чуть улыбнулась. Тихо. Почти незаметно. И только после этого, будто решившись, сделала шаг вперёд.

— Так, — мягко сказала я, входя в комнату, — я, кажется, обещала чай.

Алиса тут же повернулась:

— Мам! Смотри, что я нарисовала!

Ева подняла взгляд. И наши глаза встретились. На секунду. Короткую, но важную. И я вдруг поняла — насколько сильно скучала по ней. Как рада была ее видеть. Как сильно мне ее не хватало.

Я поставила поднос на стол, аккуратно расставляя чашки.

— Алиска, — мягко позвала я дочь, обернувшись. — Иди поиграй у себя, хорошо? Мы с Евой немного поговорим.

Алиса сразу подняла голову.

— А потом ты придёшь?

— Приду, — улыбнулась я.

Малышка соскочила с дивана, но прежде чем убежать, вдруг обняла Еву за шею — быстро, крепко, по-детски искренне. Ева будто замерла на секунду, прикрывая глаза. Затем словно опомнившись обняла ее в ответ.

— Ты мне нравишься, — серьёзно сказала Алиса.

Ева на секунду замерла, а потом спокойно улыбнулась.

— Ты мне тоже… Очень…

Алиса довольно кивнула и убежала в свою комнату, оставляя после себя лёгкий шум шагов и хлопок двери.

В гостиной стало тихо. Слишком тихо. Я взяла одну из чашек, поставила ближе к Еве, затем медленно опустилась рядом на диван.

Ева откинулась на спинку, словно силы внезапно покинули её. Голова чуть склонилась вбок, плечи опустились. Она смотрела на меня.

И этот взгляд… ударил сильнее любых слов. Усталый. Глубокий.

Спрятать в нём боль было уже невозможно.

Я невольно напряглась.

— Ева… — тихо начала я.

Но не успела.

Глаза Евы вдруг наполнились слезами. Она судорожно вдохнула, будто долго держала всё внутри и больше не могла.

— Вика… — ее голос дрогнул, сорвался почти на шёпот. — Мне так тебя не хватало…

Что-то внутри меня оборвалось. Я услышала. Не просто слова — всё, что стояло за ними. Одиночество. Боль. Я даже не попыталась что-то ответить. Просто потянулась к ней. Обняла. Крепко.

Прижимая к себе, будто боялась, что если отпущу — Ева исчезнет.

Глаза сами закрылись.

— Прости… — прошептала я, едва слышно. — Прости меня, пожалуйста… что исчезла тогда…

Ева вздрогнула в моих руках.

Сначала — как будто хотела сдержаться. Но не смогла.

Плечи её задрожали, и она уткнулась лицом мне в плечо, сжимая ткань её кофты пальцами.

— Я ждала… — выдохнула она сквозь слёзы. — Я так ждала когда ты вернешься…

Каждое слово — как нож.

Я только сильнее прижала её к себе, ладонью осторожно проводя по её волосам.

— Я знаю… — тихо проговорила, с болью. — Я знаю…

Но не знала, как сильно. И теперь чувствовала это в каждом её вдохе, в каждом срывающемся слове. Мы сидели так, не двигаясь. Просто держась друг за друга. Словно пытались вернуть то потерянное время. Ту дружбу что потеряли. И впервые за весь вечер я поняла — Ева не просто изменилась. Она… сломалась. И сейчас держится только потому, что наконец-то не одна.

Мы ещё какое-то время сидели молча. Тишина больше не давила — наоборот, в ней было что-то нужное. Будто слова, которые должны были прозвучать, наконец нашли дорогу.

Я осторожно отстранилась, не отпуская Еву полностью. Заглянула в её лицо — покрасневшие глаза, влажные ресницы, сбившееся дыхание.

И всё же… Я должна была сказать.

— Я… — начала Вика тихо, опуская взгляд на их руки. — Я тогда не видела другого выхода.

Ева не перебивала.

Слушала.

Я с трудом сглотнула.

— Когда Игорь женился на Лене… — голос дрогнул, но я продолжила. — Я не могла остаться. Не могла смотреть на это каждый день. Не могла… разрушать её счастье.

Слова давались тяжело. Слишком много было за ними. Сликом больно было до сих пор.

— Она моя сестра, Ева… — почти шёпотом проговорила я. — И я решила, что правильнее будет просто… Исчезнуть… Хотя бы на какое-то время…

Тишина. Резкая. Неправильная. Я подняла взгляд. И сразу поняла. Что-то изменилось. Ева замерла. Будто её ударили. Лицо побледнело, дыхание сбилось, а в глазах… вспыхнуло что-то болезненное, почти паническое. Она резко отвела взгляд. Словно не могла больше смотреть на меня.

— Ева?.. — тихо окликнула я ее.

Но та уже мягко, почти машинально, отстранилась. Взяла чашку с чаем.

Обеими руками. Сжала её так, будто пыталась согреться — или удержать себя в реальности. Я напряглась. Слишком резко. Слишком явно. Я видела, как дрожат её пальцы. Как снова наполняются слезами глаза. Как губы сжимаются, будто Ева изо всех сил пытается не сломаться прямо сейчас. Я шумно выдохнула. И в этот момент всё встало на свои места. Не полностью. Но достаточно, чтобы понять главное. Это было связано с Леной. Как-то. Глубоко. И очень больно.

— Ева… — уже тише, осторожнее спросила я. — Что произошло?

Ева не ответила сразу. Только сильнее сжала чашку. Секунда. Две. Три. И потом её плечи едва заметно дрогнули. Будто она стояла на краю.

И решала — сделать шаг… или снова замолчать.

Ответ не прозвучал. Ева будто перестала быть здесь. Её взгляд стал пустым, расфокусированным — словно она смотрела не на меня, а куда-то далеко, туда, где всё уже произошло… и продолжало происходить снова и снова. Чашка дрогнула в её руках. Она медленно поставила её на столик, почти не глядя. И в следующую секунду… сломалась. Резко. Без попытки сдержаться. Ева закрыла лицо ладонями, и из груди вырвался первый, сдавленный всхлип. Глубокий. Болезненный. Так плачут не от обиды — так плачут, когда внутри уже давно всё разрушено.

— Ева… — я тут же придвинулась ближе.

Но та уже не слышала. Слёзы текли сквозь пальцы, дыхание сбилось, плечи начали дрожать сильнее. Это был не просто плач. Это был срыв.

Тот самый, который слишком долго держали внутри. Я без слов обняла её. Крепко. Сильно прижала к себе, одной рукой обнимая за плечи, другой — осторожно гладя по волосам.

— Тише… тише… — шептала я, почти не слыша собственного голоса. — Я здесь… я рядом…

Ева уткнулась мне в плечо, цепляясь за меня так, будто это единственное, что удерживало меня от падения. И заплакала ещё сильнее. Срываясь. Захлёбываясь. Как человек, которого не просто обидели — а сломали. Лишили опоры. Веры. Чего-то важного, без чего невозможно жить как раньше. Я чувствовала это в каждом её движении. В том, как она сжимает ткань моей кофты. В том, как прячется, как будто боится снова остаться одна. Сердце болезненно сжалось.

— Всё… всё, я с тобой… — тихо повторяла я, прижимая её к себе сильнее. — Ты не одна… слышишь?.. не одна…

Но слова почти не имели значения. Сейчас важнее было другое. Тепло. Присутствие. Руки, которые не отпустят. Ева плакала долго. Так, будто эти слёзы копились годами. И только сейчас впервые позволили им выйти. А я просто держала её в объятиях. Молча. Не задавая больше вопросов. Понимая — ответы придут. Но сначала… ей нужно просто выплакать всю эту боль.

Слёзы постепенно стихали. Не потому что стало легче — просто не осталось сил. Ева всё ещё прижималась ко мне, дышала прерывисто, иногда вздрагивая, будто её всё ещё накрывало волной воспоминаний. Я не отпускала. Даже не пыталась. Только чуть отстранилась, чтобы видеть её лицо.

— Ева… — тихо, осторожно, осторожно проговорила я.

Ева покачала головой, будто собираясь с мыслями. Губы дрогнули.

— Ты… ты сказала про Лену… — голос сорвался, она зажмурилась на секунду. — Она не была беременна… тогда…

Я замерла, чувствуя как сердце бешено начинает колотиться в груди.

— Что?..

Ева судорожно вдохнула, и вздрогнула, словно ее ударило током.

— Когда они с Игорем женились… — медленно, с усилием, проговорила Ева, буквально выдавливая из себя будто каждое слово давалось через боль. — Она не была беременна. Это… это всё было ложью…