Смотрю прямо.

Долго.

— Потому что… — делаю вдох, пытаясь собрать мысли в кучу. — Потому что в ней есть всё, что мне нужно для этой жизни.

Слова даются не легче, чем крик.

— А тебя… — я качаю головой, не отрывая от неё глаз. — тебя всегда интересовали только деньги.

Говорю это жёстко. Без смягчений.

И сразу же добавляю, уже тише, но ещё более уверенно:

— А Вика… Вика просто любит…

Я смотрю на неё ещё несколько секунд.

В груди всё ещё тяжело, злость никуда не делась, она просто стала тише. Глубже. Опаснее.

— Уезжай, Лена, — говорю жёстко, пытаясь дать ей понять что шутить не стоит. — Оставь нас в покое.

Я делаю короткую паузу, не отводя от неё взгляда.

— Если ты не остановишься… ты очень пожалеешь.

Слова звучат глухо, но в них уже нет крика. Только холодная уверенность.

Я отворачиваюсь. Не жду ответа.

Просто иду к двери, открываю её резким движением и выхожу, даже не оглядываясь.

Дверь за спиной захлопывается.

И только оказавшись в подъезде, я понимаю, как близко был к тому, чтоб не придушить ее.

Я спускаюсь быстро, почти сбегаю по ступеням. Эмоции не отпускали ни на минуту.

Злость. Страх.

Я выхожу на улицу, вдыхаю холодный воздух, но легче не становится.

Вообще не становится.

Вика.

Две недели спустя.

Две недели для меня проходят как в каком-то страшном, вязком тумане, из которого я выныриваю только по необходимости.

Больница стала почти привычной. Эти коридоры, запах антисептика, одинаковые белые стены — всё это перестало пугать так остро, как в первые дни, когда мы попали сюда с Алиской. Просто стало частью жизни, которую я не выбирала.

Но сегодня всё иначе. Моя девочка выздоровела. К счастью мы вовремя обратились в больницу. Мне даже страшно подумать, что могло случиться, если бы мы ждали утро. Но… Сегодня Алису готовят к выписке, и самое страшное уже позади. Для меня это было самое важное в этот момент.

Я стояла рядом с ней, поправляя её волосы, смотрю на то, как она внимательно наблюдает за происходящим в коридорах больницы, уже оживленная, шумная, с этим детским нетерпением, и любопытством. Врачи говорят спокойно, уверенно: всё в порядке, всё восстановилось, можно домой. И я впервые за долгое время ловлю себя на том, что делаю вдох не через силу.

Как будто тяжесть в груди наконец отпускает.

Когда мы выходим из палаты, у меня дрожат руки — не от страха, а от облегчения.

Алиса держит меня за руку и что-то говорит без остановки. Я слушаю её вполуха, киваю, улыбаюсь, и впервые за долгое время улыбка получается настоящей.

Вечером звонит мама. Пока Алиса была в больнице, впервые в жизни, я ощутила ее поддержку. Которая должна была быть изначально. Мы начали созваниваться всё чаще. Она звонила практически каждый день, интересуясь состоянием Алисы. Успокаивала меня, говоря что всё будет хорошо. Просила прощения за то что натворила Лена. Но каждый раз, когда она упоминала о сестре, мне хотелось просто бросить трубку, поэтому я просто обрывала эту тему, стараясь не продолжать.

— Лена уехала из города, — проговорила мама в какой-то момент, снова заведя о ней речь.

И на этот раз я не перебиваю ее. Я просто замираю, пытаясь переварить услышанное. Секунду не двигаюсь вообще.

— Куда? — спрашиваю тихо, буквально выдавливая из себя.

— Не знаю. Сказала, что надолго. Возможно навсегда…

Я молчу, не зная как мне реагировать на услышанное. И только потом чувствую, как внутри что-то медленно, почти незаметно, но всё-таки отпускает.

Не радость. Не победа. Просто… выдох.

Долгий, тяжёлый выдох, который я слишком долго не могла себе позволить, и наконец смогла его сделать. Глаза мгновенно начинает щипать от слез. Ощущение, словно груз всех этих лет, наконец упал с плеч. Словно я наконец избавилась от оков…

Я сажусь на край дивана, закрываю глаза на секунду.

Тишина в квартире больше не давит напряжением, и страхом что Лена узнает о нашей связи с Игорем, как раньше.

Как будто само пространство стало чуть легче.

Отец… тоже идет на поправку. Медленно, но идёт. Врачи говорят, что состояние стабильное, что есть небольшая положительная динамика. Я ловлю себя на том, что впервые за долгое время слышу это слово без страха — «стабильно».

И это всё кажется странным.

Как будто сама жизнь, которая долго стояла на месте, вдруг начала осторожно двигаться вперед.

Я смотрю на Алису, которая уже бегает по комнате, смеется, зовет меня, что-то рассказывает, и мне впервые начинает казаться, что всё действительно… возвращается на свои места.

Медленно. Осторожно. Но возвращается.

Я до сих пор не до конца верю, что мы это сделали. ЗАГС. Обычная дверь, обычные люди, бумажная суета, подписи. Но внутри всё ощущается иначе — будто один шаг, и жизнь незаметно свернула совсем в другую сторону.

Игорь стоит рядом. Спокойный, уверенный, с легкой улыбкой, но я вижу, как он иногда смотрит на меня проверяет, не передумала ли я, не решу ли я сбежать.

— Теперь ты от меня не убежишь, — улыбается он, когда мы ставим подписи на заявлении.

Я подписываю заявление и только тогда по-настоящему осознаю… Через месяц мы станем мужем и женой. Официально. Навсегда. Это звучит странно. Почти нереально. То о чем мы так долго мечтали… То чего ждали слишком долго.

Когда с формальностями покончено, Игорь предлагаем всем вместе, отметить это событие в парке. Просто устроить семейную прогулку, повеселиться от души. И эта идея мне кажется самой идеальной из всех возможных.

Аттракционы, шум, детские крики, яркие цвета, которые режут глаза после больничных коридоров, тревоги и бессонных ночей.

Алиса бежит впереди нас, смеётся, тянет нас за собой. И я ловлю себя на том, что просто иду за ней, не думая ни о чём другом. Наслаждаюсь моментом, просто радуясь что сейчас мы все вместе. Я, Алиса, Игорь, и Ева.

Игорь рядом. Иногда касается моей руки. Иногда смотрит так, будто хочет запомнить этот момент, словно это самое лучшее что с ним происходило.

Мы покупаем сладкую вату. Я держу её в руках — огромную, розовую, липкую, и впервые за долгое время просто позволяю себе смеяться с шуток Алисы и Евы, которые словно сговорились.

И я вдруг ловлю себя на мысли, что мне становится очень легко на душе.

Как будто всё, что было до этого, осталось где-то далеко, в прошлом. Не исчезло полностью. Но перестало давить.

Я чувствую себя живой, по-настоящему. Не выживающей, как это было в течение пяти лет в Лондоне. Не держащейся из последних сил. Просто живой. Просто любимой женщиной, и самой счастливой мамой…

Я смотрю на Игоря, на Алису, на этот шумный парк, на Еву, которая словно ожила после пережитого, и внутри появляется чувство, которое я уже почти забыла, как называется.

Счастье. Не громкое. Не идеальное. Но моё. Такое родное. Такое хрупкое.

Я стою рядом с Игорем, и почти не чувствую земли под ногами — только его руки у меня на талии, тёплые, уверенные, как будто всё в мире наконец встало на свои места.

Алиса и Ева где-то впереди — смеются, кричат, крутятся на каруселях. Их голоса долетают сюда обрывками, смешиваются с музыкой парка, с чужими разговорами, с ветром, смехом.

И впервые за долгое время это не шум тревоги. Это просто жизнь. Маленькое счастье.

Игорь слегка прижимает меня ближе к себе, и я невольно выдыхаю, полностью расслабляясь. Плечи, которые я так долго держала напряженными, наконец опускаются.

Он наклоняется чуть ближе, и я чувствую его дыхание у уха, отчего по телу пробегают мурашки.

— Как же я тебя люблю… — шепчет он тихо, так, что это слышу только я.

Эти слова не звучат громко. Они не требуют ответа. Но внутри меня от них что-то мягко сжимается. Я улыбаюсь, едва заметно, но по-настоящему, искренне, чувствуя внутри лишь трепет.

Закрываю глаза на секунду, позволяя себе просто почувствовать это. Не думать. Не ждать подвоха. Не бояться что нас увидит мама или Лена. Впервые. за долгое время, я позволяю себе просто жить. Жить и наслаждаться этим моментом.