Мы погрузили еду, инструменты, оставшиеся бронзовые пластины с добычи на Кхар-Дуне, кое-какие подарки механиков, свои неприлично пузатые походные мешки... Мы заметно обросли вещами в последнее время. Но главное, мы сгрузили на тачки щиты и оружие, хотя доспехи, разумеется, оставили на себе.

Пива влезло не так много, кроме носимого запаса в кружках: всего четыре бочонка. Однако это немного, если их просто пить. Мы же их несли. До этого обычно мы брали маленькие походные бочонки на три-четыре кружки, потому что переходы между цитаделями редко занимали больше одного условного дня.

Забавно, но я был почти уверен, что, с поправкой на мои габариты, эти бочонки были очень близки к размерам стандартной пивной кеги на пятьдесят литров. Одного бочонка, если это походное пиво и его экономить, хватает трём дварфам на день. После того страшного дня, когда у нас кончилось пиво, Грим, видимо, решил подстраховаться и теперь брал с собой запас на два дня.

Самые тяжёлые тачки достались двум «попутчикам». Разумеется, это слово уже не отражало их как таковых. Они не планировали остаться в ближайшей цитадели, где потребуются. Они собирались идти с нами, куда бы мы ни направились. То, что во всём огромном Раудмале таких нашлось только двое, говорило о том, что это была новая идея.

Один был Ниск. У него была целая стопка листков и грифель, и он чётко обозначил, что пришёл, чтобы смотреть на Торва, отмеченного Владыкой войны, и записывать его дела и слова.

Торв аж выше стал. Не как когда он впадает в ярость и начинает нагреваться, а просто распрямил плечи, бороду выпятил и сказал, сурово сдвинув брови:

— Это достойное дело.

И тут же добавил что-то ещё. Мы ничего не сказали: кто-то должен был тащить тачку.

Вторым был Дрогн. У него была необычно тёмная борода с медным отблеском. Он почти всегда молчал, смотрел злобно из-под бровей. Ворчал в бороду, когда отворачивался. Явно бесился, когда ему говорили, что делать, иногда сжимал кулаки, набычившись, как будто вот-вот готов броситься. В общем, типичный дварф с плохим характером, ничего необычного.

Его рассказ о себе и о том, как он пришёл к жизни такой, уложился в три фразы:

— Нести могу, — буркнул он. — Толкать могу. Биться тоже могу.

Мы пошли в сторону Фейтхолла. Просто потому, что знали путь.

Больше мы толком ничего не знали. К условному югу и западу, к границе со Свартскардом, идти не хотелось. На местном условном севере был Кальдватн-хейм, про который говорили, что там делают лодки и плавают в подземное море за рыбой, поэтому он тоже сразу отпал. А дорога к Фейтхоллу была знакома.

Первый привал случился минут через пятнадцать.

Не потому, что мы устали. То есть устали, конечно. Мы были ранены и не до конца залечили свои раны. Плохо выспались и тащили слишком много. Но привал был не из-за этого. Просто через пятнадцать минут после выхода становится понятно, что у тебя натирает, что плохо привязано, что гремит и что вообще трудно переругиваться на ходу. Хотя последним мы всё больше пренебрегали.

Я некоторое время смотрел на удивительно оживлённый проходной тоннель к Фейтхоллу.

Потом сказал:

— Нам нужно идти в Медный Горн.

Все посмотрели на меня.

Никому не понравилось.

Прямо вот никому. Даже Ниску, хотя он умел делать лицо дварфа, которому всё одинаково интересно. Редкое качество. Браск нахмурился. Торв скривился. Стур посмотрел так, будто я предложил вернуться в Раудмаль и попросить ещё раз нас выгнать, но уже не только словами.

Грим, как мудрый руководитель дварфов, задал единственный правильный вопрос:

— Зачем?

Я помялся.

Очень хотелось сказать как-то красиво. Так, чтобы все сразу всё поняли, и все вопросы отпали. Но во рту вдруг пересохло. Я и сам до конца не понимал, зачем.

— Там на складах есть ядро голема, — сказал я наконец. — Когда-то давно на складе зародился. Голем. Маленький. Из всякого забытого мусора. Обвал там рядом был, завалило несколько. Мы как-то не подумали, что старый склад рядом. В общем, развалили мы его. Сердце оставили. Должно быть на складе.

— И зачем оно тебе? — спросил Грим.

— Я же руны черчу, — сказал я. — Думаю, смогу что-то с ним сделать.

— Что? — спросил Торв.

— Пока трудно сказать, — вздохнул я.

Это была не лучшая фраза. Но, к сожалению, честная.

Все уже видели, что у меня не всегда получается то, что я хочу. Зато что-то получается. Что-то важное. Это было достаточно убедительно для дварфов? Сейчас проверим.

На самом деле всё было проще. Пока мы шли, я вспомнил того каменного голема. Как он прыгал в воде. Как двигался. Как не должен был двигаться. Такая каменная форма должна была жрать просто тучу магической энергии. А все знали: в теле голема ничего магического нет. Кроме так называемого сердца. Камня. Ядра. Штуки, которую дварфы иногда хранили десятилетиями, потому что выбросить странный камень рука не поднимается, а использовать непонятно как.

Иногда из таких сердец вытачивали поделки. Кружки, например. Материал, правда, был херня. Красивый, но херня. Для хорошей кружки не годится. Для плохой жалко работы.

Но это не значит, что их выбрасывали. У дварфов вообще мало что выбрасывали. Просто склады бывают разные. В одни ходят каждый день. В другие раз в сезон. В третьи раз в поколение, когда кто-то вспоминает: «А не лежит ли у нас где-нибудь такая дрянь?»

— Это далеко, — сказал Торв. — Давайте лучше в Фейтхолл. Там наверняка этих сердец штук пять. Или больше.

— В Фейтхолле меня заставят опять кем-нибудь командовать, — сказал Грим. — И вы тоже окажетесь со мной под одним молотом.

Все задумались. У каждого есть некоторый предел обязательств перед обществом. Мы, похоже, свой начали нащупывать.

— А ты золота попроси, — внезапно сказал Стур.

Мы повернулись к нему.

Стур сидел, положив новую руку на колено. Протез тихонько хрустнул, когда он сжал пальцы. Ближе к часовому механизму. Бронзовая лапа была заметно больше обычной дварфийской, а ведь и дварфийская весьма немаленькая.

— Попроси золота, — повторил Стур. — Они и отстанут. А если нет, то у нас будет золото. А с золотом Скьель ещё что-то сможет сделать.

Мы обдумали эти слова.

И согласились, что в них много правды.

После этого я почему-то спросил:

— А какой у нас план?

Все снова посмотрели на меня.

Я хотел сказать «глобально», но такого слова в дварфийском не было. Или я его не знал. Пришлось выкручиваться.

— Не куда мы идём ближайшие десять периодов сна. А куда идёт вся наша жизнь. Дварфу дана жизнь для свершений. Что мы впишем в Стену Памяти нашего народа? Какую меру положим на свои дни, когда придёт время взвешивать наши дела перед владыками в Верхнем мире?

Ниск записал.

Вот прямо сразу.

Я увидел краем глаза, как его стилус царапнул по табличке, и почувствовал острый стыд. Потому что одно дело сказать что-то типа умное. Все послушали, посмеялись и забыли. Другое, когда это кто-то записал и теперь твоя глупость сможет тебя пережить.

Грим долго молчал.

Потом сказал:

— Новая цитадель.

Мы тоже молчали.

— Вот единственное дело для достойного дварфа, — продолжил Грим. — Если твоя статуя стоит в Великом Чертоге, никто не сможет назвать тебя камнем, выброшенным во тьму.

Все обдумали его слова.

И, в общем, сошлись, что нашим стремлениям это не противоречит. Браск хотел делать свои чудовищные проекты. Я хотел заниматься рунами. Стур молчал. Дрогн вообще был тенью у стены. Ниск записывал. Торв сказал только одно слово:

— Дварфийки.

Ниск записал и это.

— Зачем ты записываешь всё подряд? — не выдержал я.

— Я ещё не знаю, что окажется важным, — ответил Ниск.

— Дварфийки важны, — сказал Торв.

— Ты бы мог промолчать, — буркнул Грим.

— Почему? Это красиво.

— Ты слишком часто говоришь о дварфийках.

— Потому что это красиво! — возмутился Торв.

— Место, — внезапно сказал Стур.