По пути зашёл в ближайший магазин, купил бутылку виски. Сел в машину, открыл, сделал большой глоток. Обожгло горло, прояснило голову. Боль стала тупее, но не ушла.

Телефон зажужжал. Паша:

«Пап, ты сегодня вечером придёшь? Мы с мамой пирог испечём».

Марк смотрел на экран сквозь слёзы. На слова сына. На его надежду. На его веру, которую он, Марк, ещё не успел разрушить.

«Приду, сын, - набрал он. - Обязательно приду».

Он обязательно придет вечером. Не к Лене. К сыну. Потому что семья не умерла. Она просто стала другой. Потому что он был отцом. Потому что он обещал быть лучшим отцом. Потому что это единственное, что у него осталось.

Он посмотрел на бутылку виски, лежащую на пассажирском сиденье. Взял её, покрутил в руках. Вспомнил, как Паша смотрел на него тогда, утром, когда нашёл его на полу. Взгляд сына был не злой, не обвиняющий, скорее усталый. И жалостливый. Это было хуже.

- Ради него, - прошептал Марк. - Ради сына. Чтобы он больше никогда не видел меня таким.

Опустив стекло, Марк выбросил бутылку в придорожные кусты. Она глухо стукнулась о землю, и этот звук показался ему символичным.

«Конец, - подумал он. - Конец этому. Хватит жалеть себя».

Он завёл мотор и поехал. В голове крутилось одно:

«Я не верну её. Но я могу хотя бы не потерять сына. Я могу быть отцом. Настоящим. Не тем, кто пьёт и жалеет себя, а тем, кто рядом».

Солнце слепило глаза. Где-то впереди его ждал сын. Который ещё верил.

И это было всё, что у него осталось.

Глава 40

Июнь ворвался в город жарой и запахом шашлыков.

Лена сидела в новой квартире - маленькой, светлой, съёмной и смотрела, как Паша рисует за столом. Сын сосредоточенно водил карандашом по бумаге, изредка поднимая голову и поглядывая в окно. Она поймала себя на том, что уже несколько минут не может оторвать взгляда от его затылка, от того, как по-взрослому серьёзно он склонился над листом, как напряжены его плечи, как он замирает, будто боясь сделать лишнее движение.

«Когда он стал таким? - подумала Лена. - Когда научился так глубоко думать, так тяжело вздыхать, так много понимать?»

Они переехали три недели назад. Сергей помогал с переездом, носил коробки, вешал полки, чинил кран на кухне. Паша сначала сторонился его, присматривался, молчал, уходил в свою комнату, когда тот приходил. Лена видела, как сын сжимается, когда Сергей входил, как его взгляд становится колючим, настороженным.

«Он боится, - поняла она. - Боится, что этот чужой дядя заберёт меня, отнимет у него. Боится, что я перестану быть только его мамой».

Потом Паша привык. Они даже начали играть в приставку вдвоём, пока Лена готовила ужин. Она слышала из кухни их голоса. Сергей что-то объяснял, Паша смеялся. И на душе становилось тепло. Но каждый раз, когда Сергей уходил, Паша подолгу сидел у окна, глядя ему вслед, и молчал. И Лена знала, что он считает минуты до следующего прихода. И боится, что тот не придёт.

Всё налаживалось. Медленно, трудно, но налаживалось.

Сегодня Паша должен был пойти к отцу, Марк обещал сводить его в парк аттракционов. Лена посмотрела на часы. Скоро придёт.

- Мам, - вдруг сказал Паша, не отрываясь от рисунка. - А можно я сегодня не пойду к папе?

- Почему? Вы же договаривались.

- Не хочу, - Паша пожал плечами. В этом движении было столько усталости, что у неё сжалось сердце. - Просто не хочу.

- Что-то случилось?

- Нет. Просто... - он замялся, подбирая слова. - Он грустный всё время. Смотрит на меня и грустит. А мне от этого плохо. Я как будто должен его спасать, а я не умею.

Лена подошла, села рядом. Посмотрела на рисунок, там была семья: мама, папа, он. Но между мамой и папой пролегала чёрная полоса. Толстая, жирная, перечёркивающая всё. Вокруг полосы были хаотичные штрихи, будто он пытался её закрасить, стереть, но она проступала снова и снова.

- Это что? - спросила Лена, показывая на полосу.

Паша долго молчал. Молчал так долго, что она услышала, как за окном пролетела машина, как где-то за стеной хлопнула дверь. Потом он сказал тихо, почти не разжимая губ:

- Стена.

- Какая стена?

- Которая между вами, - он провёл пальцем по бумаге, не касаясь, будто боялся стереть. - Я её вижу. Она всегда была, а теперь стала толстая. Как бетонная. Я пытаюсь её сломать, но не получается.

У Лены защипало глаза. Она смотрела на этот рисунок и видела всё, что он не мог сказать словами. Свою боль, свою растерянность, свою надежду, что мама и папа снова будут вместе. Своё одиночество, когда они ссорились. Свой страх, что он останется один.

- Пашенька...

- Мам, я всё понимаю, - перебил он. Голос его был ровным, слишком взрослым, и это было страшно. - Вы не будете вместе. Я уже большой. У Сашки в классе родители тоже развелись. Он говорит, сначала страшно, а потом привыкаешь.

- Ты боишься?

Паша поднял на неё глаза. Взрослые, тяжёлые, не по годам мудрые. В них была такая глубина, что Лена вдруг остро поняла: она его недооценивала. Всё это время она думала, что он ничего не замечает, ничего не понимает. А он видел всё. Каждую её слезу, каждый её вздох, каждую её ложь, когда она говорила, что всё хорошо.

- Я боюсь, что ты будешь плакать. И что папа будет пить. И что я буду один.

- Ты не будешь один, - Лена обняла его крепко-крепко, чувствуя, как её собственное сердце разрывается от боли. - Никогда. Мы с тобой. Всегда.

Паша уткнулся носом ей в плечо и замер. Она чувствовала, как он всхлипывает, как его плечи вздрагивают, как он пытается не плакать, но не может. Так они сидели долго - мать и сын, два самых близких человека, которых жизнь испытывала на прочность.

В дверь позвонили. Это был Марк.

- Я открою, - Лена встала, вытерла глаза. - А ты собирайся, если надумаешь идти.

Паша кивнул, но с места не сдвинулся.

Марк стоял на пороге с пакетом сладостей и виноватой улыбкой. За это время без Лены он осунулся, постарел, но глаза стали чище, без того безумного блеска, который появился в последние месяцы их совместной жизни.

Лена смотрела на него и думала:

«Где ты был раньше? Где был этот человек, когда я умоляла тебя заметить? Когда я ждала, что ты одумаешься?»

- Привет, - сказал он тихо. - Паша готов?

- Заходи, - Лена отступила в сторону. - Поговори с ним. Он что-то не хочет идти.

Марк нахмурился, прошёл в комнату. Паша сидел за столом, не поднимая глаз. В его позе было столько отчуждения, что Лена почувствовала укол совести.

«Он не должен быть судьёй между нами, - подумала она. -Мы не имеем права втягивать его в это».

- Привет, сын, - Марк присел рядом на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. - Что случилось? Мы же договаривались идти в парк.

- Я не хочу, - буркнул Паша.

- Почему?

Паша поднял глаза. Посмотрел на отца долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде было столько боли, что Марк вздрогнул.

- Ты пил сегодня?

Марк дёрнулся, будто от удара. Внутри всё оборвалось.

«Он знает. Он всегда знает. Я думал, что скрываю, что он не замечает, а он… он видел всё. Каждый раз, когда я возвращался с запахом перегара. Каждый раз, когда засыпал на диване. Каждый раз, когда смотрел на него мутными глазами».

- Нет, - выдавил он, чувствуя, как горло сдавливает спазм. - Я бросил. Совсем.

Он хотел добавить«честное слово» , но язык не повернулся. Потому что он врал столько раз, что слова потеряли вес. Но сейчас, сейчас он не врал. И от этого было ещё страшнее: потому что Паша всё равно не верил.

- Врёшь? - спросил сын, и в этом вопросе не было злости. Только усталость. Только разочарование, которое хуже любых обвинений.

Марк посмотрел на него, в эти глаза, такие же, как у него самого, увеличенные, потемневшие от боли. И понял: он стал тем, кого боялся. Тем, кто заставляет детей стыдиться отцов. Тем, кто смотрит на сына и видит не радость, а вопрос: