- Я не понимаю, Лена, - Татьяна Михайловна улыбнулась. - Я просто люблю тебя. А это важнее.

Поезд ушёл. Лена стояла на перроне и смотрела ему вслед. Внутри было тепло и пусто одновременно. Тепло от того, что мать приняла её выбор. Пусто от того, что теперь она осталась одна с этим выбором, с этой свободой, с этой ответственностью.

«Я впервые почувствовала, что у меня есть тыл, - подумала Лена. - Настоящий. Не тот, который надо защищать, а тот, который защитит».

Домой она вернулась другой. Марк встретил её в прихожей. Он выглядел растерянным, жалким, потерянным.

- Ну что? - спросил он осторожно. - Мать как?

- Мать - хорошо, - Лена сняла пальто, повесила в шкаф. – Мать - за меня.

Марк побледнел. Кровь отхлынула от лица, оставив его серым, как осеннее небо.

- То есть…

- То есть я остаюсь при своих правилах. И если ты не готов их принимать - дверь вон там.

Она прошла мимо, в свою комнату. Марк остался в прихожей. Впервые он понял, что проиграл окончательно. Теперь даже тёща на её стороне.

«Он остался один, - подумала Лена, закрывая дверь. - Он сделал свой выбор. И теперь ему с ним жить».

Лена лежала на кровати и смотрела в потолок. В руке был телефон. На экране висело сообщение от Сергея:

«Как ты? Скучаю».

Она набрала ответ:

«Я тоже. Скоро увидимся».

И улыбнулась. Свободно. Легко. Так, как будто с плеч свалился тяжёлый груз, который она тащила слишком долго.

Свобода пахла весной и надеждой. Свобода пахла новым началом. Свобода пахла ею. Её дыханием, её улыбкой, её правом на счастье.

Глава 37

Май ворвался в город грозой и запахом сирени. Марк сидел на кухне и смотрел на часы. Двадцать два сорок семь. Тринадцать минут до одиннадцати. Тринадцать минут до того момента, когда она должна вернуться.

Только она не вернётся.

Он знал это, но продолжал сидеть. Продолжал ждать. Продолжал надеяться на чудо, в которое давно перестал верить.

«Может быть, она передумает, - шептал внутренний голос. - Может быть, она просто хочет меня наказать. Может быть, она вернётся».

Он знал, что это ложь. Но ложь была единственным, что у него оставалось. Знал по её глазам, когда она уходила сегодня утром. Знал по тому, как легко она собиралась. Знал по тому, как она даже не оглянулась.

Последний месяц был адом.

После отъезда тёщи Лена окончательно перестала играть в семейную жизнь. Она жила в своей комнате, уходила, когда хотела, возвращалась, когда считала нужным. Правила больше не работали, она просто делала что хотела. И он не имел права её останавливать. Сам отдал это право. Сам подписал этот приговор.

А он? Он сидел на кухне каждый вечер. Как пёс, который ждёт хозяина, хотя знает, что хозяин уже не вернётся. Ждал её шагов. Ждал звука ключа в замке. Ждал её голоса, который больше никогда не скажет ему:

«Я вернулась».

Он перестал включать телевизор, звук казался кощунством. Перестал слушать музыку, в ней ему чудились отголоски их прошлого. Только тишина. Только часы, тикающие на стене. Только его собственное дыхание, которое становилось всё тяжелее с каждым прожитым без неё днём.

Марк посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он перестал пить неделю назад, после того, как Паша нашёл его спящим на полу во второй раз. Сын ничего не сказал. Просто посмотрел. Этого взгляда было достаточно, чтобы убрать бутылку в шкаф и больше не доставать. Потому что в этом взгляде было то, что страшнее любых слов. Разочарование. Усталость. И жалость.

Но дрожь осталась. И пустота внутри.

Двадцать три ноль-ноль.

Телефон молчал. Она даже не писала, что задерживается. Раньше хотя бы предупреждала, писала«буду поздно», «не жди». Теперь тишина. Полная, абсолютная. Будто её уже нет в его жизни. Будто её никогда и не было.

Марк встал, подошёл к окну. Во дворе горели фонари, падал редкий майский дождь. Ни одной машины. Ни одной фигуры. Только мокрый асфальт, отражающий свет, и сирень, которая пахла так же, как в тот год, когда они познакомились.

Где она? С ним?

Конечно, с ним. С Сергеем, который рисует её и смотрит влюблёнными глазами. Который свободнее, легче. Который не обременён грузом их прошлого. Который не убивал её любовь своими руками.

Марк сжал подоконник так, что побелели костяшки.

- Ты сам всё сломал, - сказал он вслух. Голос в пустой кухне прозвучал жалко и глухо. - Сам. Теперь не ной.

Он вернулся за стол. Посмотрел на часы. Двадцать три пятнадцать. Телефон зажужжал. Марк схватил его, как утопающий хватается за соломинку. Сердце замерло, а потом ухнуло вниз, будто с обрыва.

Сообщение было от Лены:

«Я сегодня не приду. Не жди».

Он перечитал три раза. Потом ещё раз. Пять слов. Пять пуль. И все прямо в сердце.

Не приду.

Не жди.

Она остаётся у него. Впервые нарушает правило ночёвки. Впервые открыто говорит: я с ним. Я не вернусь. Я выбрала его.

Марк набрал номер. Лена сбросила. Набрал ещё раз. Опять сбросила. Третий раз -«абонент недоступен». Она заблокировала его. На ночь. Чтобы не мешал. Чтобы не портил ей этот вечер.

Марк сидел с телефоном в руке и смотрел в стену. В голове было пусто. В груди - больно. Так больно, как не было никогда. Даже когда он узнал про Сергея, даже когда нашёл чек из отеля - так не было. Потому что тогда она хотя бы возвращалась. Была рядом. Можно было сделать вид, что всё под контролем. Что он ещё может её вернуть.

Теперь не было ничего.

Двадцать три тридцать.

Марк встал, налил воды. Руки тряслись так, что половина пролилась на стол. Он вытер, сел обратно. Стакан был холодным, и он сжимал его, надеясь, что холод успокоит эту проклятую дрожь.

Воспоминания лезли в голову, как тараканы.

Вот они с Леной в первый раз пошли в кино. Ей было двадцать пять, он купил цветы, она смеялась над его дурацкой курткой. А он смотрел на неё и не мог поверить, что такая девушка согласилась пойти с ним. Вот он делает предложение в парке, на колене, кольцо из дешёвого ювелирного, она плачет и говорит«да». А вокруг кружатся жёлтые листья, и он чувствует себя самым счастливым человеком на земле. Вот родился Паша - маленький, красный, орущий, и Лена улыбается сквозь слёзы и шепчет:«Мы справимся» . А он плачет, целует её мокрые руки и благодарит.

Они справились. Со всем справились. С безденежьем, с болезнями, с ремонтом, с бессонными ночами. А с этим не справились. С его идиотской идеей про свободу.

Марк закрыл глаза. Перед глазами стояла Лена - та, прежняя. Которая встречала его с работы, варила ужин, гладила рубашки, ждала. Которая любила его просто так. Которая верила. Верила в него. В них. В вечность.

Он убил эту веру своими руками. И теперь, когда он остался один, эта мысль жгла сильнее любого виски. Потому что винить было некого. Только себя.

Двадцать три пятьдесят пять.

Он встал, подошёл к её комнате. Дверь была открыта, она ушла и даже не закрыла. Будто ей было всё равно. Будто здесь больше не было ничего, что стоило бы беречь.

Марк заглянул внутрь. Чистота. Порядок. На стене висит портрет. Тот самый, который написал Сергей. Лена повесила его на видное место, будто хотела, чтобы он видел. Чтобы мучился. Чтобы понимал, что есть тот, кто видит её настоящую. Тот, кто любит её настоящую. Тот, для кого она не функция, а женщина.

Он смотрел на портрет и видел ту Лену, которую потерял. Живую, красивую, счастливую. Которую создал другой. Которую он сам отдал другому.

В груди закипало что-то страшное: смесь злости и отчаяния. Марк хотел ненавидеть её за то, что она счастлива без него. За то, что она улыбается на этом портрете так, как не улыбалась ему последние годы. Но ненависть не приходила. Была только боль. И пустота.

Он вошёл в комнату, снял портрет со стены. Поднял руку, чтобы швырнуть об пол. Разорвать. Уничтожить. Стереть этого чужого человека из их жизни.

И замер.

С портрета на него смотрели её глаза. Не обвиняющие. Не злые. Просто грустные. Будто она знала, что он здесь стоит, и жалела его. Будто говорила: