Он вышел на балкон. Ночь стояла темная. Бесконечная. Холодная. Это была четвёртая сигарета за вечер. Лёгкие горели, но он не замечал. Марк совсем не замечал, как дым обжигает легкие, как кружится его голова то ли от того, что он давно не курил, то ли от избытка адреналина, впрыснутого в кровь в огромном количестве.

Где-то в спальне плакала жена, он знал это, потому что знал её слишком хорошо. Знал, как она дышит, когда не спит. Знал, как пахнут её слезы.

Но он не пошел к ней.

Он стоял и курил, и думал о той, другой. О той, которая еще не знает, что скоро войдет в его жизнь. О той, с кем всё будет легко и просто. Без упреков. Без ризотто. Без двенадцати лет общей истории.

А Лена... Она успокоится. Всегда успокаивалась. И примет. Потому что любит. А любовь - это когда принимаешь любые условия.

И это была свобода.

Она пахла мокрым асфальтом и табачным дымом. А ещё виски. Он чувствовал его терпкий привкус на губах, но мысленно отмахивался:«Ну выпил, с кем не бывает» .

И ещё свобода пахла предательством. Это слово обожгло изнутри, но он тут же затолкал его подальше.

Какое предательство?

Он же ничего не сделал. Пока не сделал. Но сделает. Уже решил. Решил, что это правильно. Решил, что это им нужно. Имеет же он право решать? Иметь в виду конкретную женщину, которая уже давно на него смотрит, которая не задаёт лишних вопросов, которая станет его глотком свежего воздуха, его свободой, его…

Он затянулся, выпустил дым в ночное небо, снова вдохнул запах улицы, виски и собственной решимости. Конечно, Лена должна согласиться. Он сумеет её убедить. Объяснит, что это ради них, ради брака. А если нет… что ж, он всё равно это сделает, просто не скажет. Но с ней лучше договориться по-хорошему, чтобы потом не врать. Он же честный. Он всё делает открыто.

Никакого предательства. Он благодетель. Он спасает их брак. И неважно, что Лена, возможно, будет против. Она просто не понимает. Потом поймёт.

И о том, что он уже давно всё решил, а её мнение всего лишь досадная формальность, он старался не думать.

Глава 5

В спальню Лена не пошла. Легла в детской, на маленьком диване, где обычно сидела, когда Паша болел. Обняла подушку, пахнущую сыном, и закрыла глаза.

Тело было чужим, тяжелым, налитым свинцом. Казалось, если пошевелиться, то сразу рассыплешься. Распадешься на части.

Спать она не могла, стеклянные глаза смотрели в потолок, а в голове все крутилось: «открытый брак», «не хватает остроты», «хочу свободы», «я хочу тебя, но этого мало». И слушала, как за стеной Марк ходит по кухне, наливает себе ещё виски, выходит на балкон, курит, снова заходит. Чувствует себя героем, который сказал правду в глаза. Такой весь честный. Открытый. Смелый.

Где-то в глубине души, там, где она прятала ту самую себя, ту, что была до брака, до Паши, до этой кухни с остывшим ризотто, что-то шевельнулось. То, что она считала давно умершим. Злость. Холодная. Трезвая. Настоящая. Она кипела. Бурлила. Обжигала. Готовая в любой момент перелиться через край.

Лена закрыла глаза.

Слезы пришли сразу, фонтаном хлынули из-под век, потекли по вискам, в уши, залили подушку. Она не всхлипывала, не выла. Просто лежала и плакала молча, как плачут дети, когда уже нет сил кричать.

В груди разрывалось что-то важное. То, что держало её столько лет. То, что называлось «мы».

Она вспомнила, как ждала его сегодня. Как красила губы перед его приходом, хотя он уже год не замечает. Как поправляла волосы, как улыбнулась в прихожей, когда щелкнул замок.

Дура!

Идиотка!

Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. Мокро. Солено. Противно. Встала, нашарила в темноте салфетку, высморкалась. Села на край кровати. Голова раскалывалась, мысли прыгали, как бешеные.

«Он больше не любит».

«Он никогда не любил».

«Он любит, просто запутался».

«Какая разница, любит или нет, если он предлагает такое».

Лена сжала виски ладонями. Больно. Это хорошо. Значит, ещё жива.

За окном проехала машина, мазанула светом по стене. На секунду выхватила фотографию на комоде в углу детской: они втроем на море, Пашка маленький, смешной, в кепке. Марк обнимает их обоих, счастливый, загорелый.

Когда это было? Четыре года назад. Тогда ещё можно было не открывать, а просто быть. Тогда ещё не надо было «открывать брак», чтобы почувствовать жизнь.

Лена отвернулась от фотографии. Не смогла смотреть, потому что если смотреть, то начнёт казаться, что это был сон. Что той семьи не существовало, что она всё выдумала.

Вдруг в голову пришла мысль, острая, как игла. Мама. Татьяна Михайловна, её мать, которая тридцать лет терпит отца. Его командировки, его задержки, его вечное«я задержался с коллегами» , его запах чужих духов на воротнике. Она терпела и говорила:«Семья - это крест. Надо терпеть». Потому что«у всех так».

Лена всегда думала: я не буду как мама. Я уйду при первой же измене. Я не стерплю. Я дочь другого поколения, я свободная женщина, я…

И вот она сидит на кровати в темноте и плачет, потому что муж предложил ей легализовать его измены.

Смешно.

Горько.

Тошно.

Слезы кончились так же внезапно, как начались. Лена почувствовала странную пустоту внутри, не боль, не гнев, просто пустоту. Будто выключили свет.

Она встала. Подошла к окну. Раздвинула шторы. Ночь. Мокро. Фонарь мигает, значит, скоро перегорит, надо будет вызвать мастера. Мысли бытовые, цепкие, они возвращают к жизни, когда хочешь провалиться сквозь землю.

«Надо вызвать мастера».

«Паше новые кроссовки купить, у старых подошва отклеилась».

«На следующей неделе родительское собрание, надо не забыть».

Лена прижалась лбом к холодному стеклу. За спиной, на кухне, сидел Марк. Она представила его так ясно, будто видела сквозь стены: вот он наливает себе ещё виски, вот смотрит в телефон, листает фотки, ставит лайки. Вот думает о том, как будет трахать другую. Как снимет с неё бельё. Как она будет пахнуть по-другому, стонать по-другому, смотреть на него по-другому.

Он там. Думает о свободе. О молоденьких. О том, как хорошо будет войти в чужое тело и забыться.

А она здесь. У окна в детской. С кроссовками, которые надо купить. С родительским собранием на следующей неделе. С историей, которую он только что выкинул в мусорку вместе с её ризотто.

Лена зажмурилась.

«Я люблю тебя» , - сказал он час назад.

Интересно, он сам в это верит? Или для него любовь - это когда можно трахать других, а дома тебя ждут с ужином?

Она сжала зубы так, что скулы свело. Что-то щелкнуло внутри. Не боль. Злость.

Осторожно, чтобы не разбудить сына, Лена бесшумно подошла к Пашиному письменному столу. Включила настольную лампу, зелёный абажур бросил мягкий круг света на стопку тетрадей и рисунков. Открыла ящик. Достала блокнот. Обычный блокнот в клеточку, из «Пятерочки», рублей за тридцать. Лена записывала в него рецепты, списки покупок, иногда мысли.

Сейчас она села за этот маленький столик у окна, открыла чистую страницу и замерла с ручкой в руке.

Что она там напишет?

«Дорогой дневник, мой муж мудак»?

Нет.

Она должна принять решение. Прямо сейчас. Потому что если она сейчас не решит, то утром проснется, увидит его заспанное лицо, вспомнит вчерашнее, и снова развалится на части. А разваливаться нельзя. У неё Паша. У неё жизнь.

И ещё кое-что. Где-то глубоко, под слоем боли и унижения, зарождалось новое чувство. Холодное. Твёрдое. Злое. Месть? Нет, не месть. Справедливость. Он хотел свободы? Он её получит. Он хотел острых ощущений? Она ему их устроит. Только теперь свобода будет не его, а её. И когда он поймёт, что проиграл, когда увидит, что она больше не ждёт, не плачет, не умоляет, вот тогда он и узнает, что значит терять.

«Он пожалеет, - пронеслось в голове. - Он ещё пожалеет, что пришёл с этим разговором. Что посмел. Что решил, что я буду сидеть и ждать».