— Наденька, вы — самая настоящая умница! — произносит, наконец, он. — А теперь — смотрите!

Целитель показывает мне несколько упражнений. Они кажутся мне откровенно нелепыми. Например, я должна, не отрываясь, смотреть на свои пальцы, пока не почувствую в них пульсацию и не увижу крошечные искорки.

— На первые пару недель достаточно пульсации! — объясняет Порфирий Андреевич. — Потом уже шагнёте дальше!

Я прошу у него бумагу, чтобы записать. Он вручает мне аккуратный блокнотик и ещё раз всё повторяет.

Так будет надёжней. Потому что в моей жизни слишком много всего. Голова пухнет.

Целитель назначает мне дату и время следующей консультации и прощается. Я иду домой.

Перед поворотом на набережную Фонтанки путь преграждает целая толпа. Я замечаю в ней крепких мужчин в шинелях. Что происходит?

Внезапно дверь дома, перед которым столпились люди, распахивается и двое в синих фуражках выводят на улицу совсем молодого парня с заломленными за спину руками. Следом за ними ещё один тащит какие-то бумаги.

— Молоденький-то какой! — жалобно ахает замотанная в платок баба.

— Так ему, смутьяну! — произносит стоящий рядом мужчина в потёртом пальто. — Чтоб народ с панталыку не сбивал!

Мне становится не по себе. Я ведь знаю про будущее. Про то, чем всё это закончится. Про реки крови, которыми зальют страну такие вот мальчики.

Волна ледяного ужаса прокатывается по спине.

Не всё так однозначно! — пытаюсь увещевать себя я. — В конце концов, СССР тоже не был исчадием ада. Фашистов одолели. Космос начали покорять.

Этот мир — совсем другой? Но ведь я уже убедилась, что многое в нём абсолютно идентично моему родному. Как же я теперь жалею, что не слишком интересовалась историей! Понимала бы гораздо больше сейчас.

Ты ещё можешь это изменить! — всплывает в сознании.

Вы что, издеваетесь? — так и хочется выкрикнуть мне. Вот только — кому?

Я протискиваюсь сквозь толпу. Выхожу на набережную. И понимаю, что просто не в силах идти дальше. То, что обуревает меня сейчас — едва не валит с ног. Я облокачиваюсь на ограждение и смотрю вниз, на замёрзшую реку. Откуда-то доносятся звонкие детские голоса и смех. Но мне сейчас не до того, чтобы туда смотреть.

Красные и белые. Страшная кровавая рана, зияющая в душе моего народа. Это никуда не ушло.

Я опять вспоминаю родной мир. Больше века промелькнуло с того самого Октября. Но примирения так и не случилось.

А мой собственный душевный раздрай? В детстве меня воспитывала бабушка. Убеждённая коммунистка. Она читала и рассказывала про «дедушку Ленина» и прочих героев-революционеров.

Она умерла, когда мне было двенадцать. Как раз тогда у меня появился доступ к интернету. Лавина материалов о коллективизации и репрессиях едва не свела меня с ума.

Это наша история. И что мне делать? Выбрать сторону и тупо держаться её одной, закрывая глаза на неудобные факты? Или попробовать услышать, понять и примирить обе хотя бы в своей душе? Возможно ли это в принципе?

Я совершенно точно знаю, что ни у одной позиции нет абсолютной правоты. В СССР действительно помимо всего хорошего было много и плохого. Но ведь и здесь, в Российской империи, полно зла и вопиющей несправедливости!

Память прежней Наденьки щедро делится конкретными примерами. Так называемый «Циркуляр о кухаркиных детях», серьёзно затруднивший поступление в гимназию детям простых людей. В моём родном мире это тоже было. И что там, что здесь — вызвало огромное возмущение очень многих думающих людей.

Меня осеняет вдруг: тот, кто его издал, возможно, сам того не желая, здорово сыграл в пользу тех самых революционеров! Обрубить социальные лифты одарённым людям из простонародья — что может быть хуже? Вместо того, чтобы спокойно учиться, реализовывать свои таланты и потом трудиться на благо родной страны, они жестоко обижены и обозлены. И, несомненно, охотно прислушаются к «сбивающим народ с панталыку».

А беспросветная жизнь прислуги? А чудовищные условия труда у рабочих?

В мозгу словно щёлкает что-то. Да ведь отец Наденьки как раз и пытался это изменить! Руководитель департамента торговли и мануфактур, он разработал целый закон о фабричной инспекции, призванный реально защитить права простых трудящихся. Ограничить продолжительность рабочего дня десятью часами. Навести порядок с работой несовершеннолетних. Установить минимальную зарплату, право на отпуск и пособие по болезни.

После того, как с ним случилась беда, про этот проект словно забыли вообще! А тот, кто встал на место трагически погибшего Павла Григорьевича, сделал всё, чтобы превратить всё-таки созданную фабричную инспекцию в пустышку, абсолютно не способную защитить реально страдающих людей от беспредела алчных дельцов.

Это случайность? Или же…

Что, если кто-то ведёт большую хитрую игру, вполне осознанно и целенаправленно толкая Российскую империю к катастрофе? — приходит мне в голову.

Нет, это уже слишком! Где политика, и где — я? Да и бред это. Идиотская конспирология!

И что мне до этого вообще? Я точно не смогу ничего изменить. Разве что лично для себя. Я даже знаю имя того человека, с кем ни в коем случае не должна связывать свою судьбу! Князь Борис Вяземский.

Мне нужно как-нибудь встать на ноги. Развить свой дар. А потом уехать куда-нибудь за границу. Вместе с мамой. И жить там тихо и спокойно. Вдали от страшных бурь, что скоро беспощадно прокатятся по этой земле.

Но ведь это… низко! Подло, в конце концов!

А что я могу сделать? Даже если я приду и скажу, что я из другого мира и знаю будущее, мне никто не поверит! Не дослушают даже. Просто укоризненно покачают головами и запихнут в местную психушку.

Сердце заходится от боли и отчаяния. На глазах выступают слёзы. Господи, как же мне быть-то?

Я подумаю об этом позже! — твёрдо говорю себе. В конце концов, меньше, чем через месяц — нас с квартиры попросят! С этим срочно надо что-то решать!

Я заставляю себя отлепиться от ограды набережной и идти домой. Ни к чему волновать лишний раз Елизавету Петровну.

Подхожу к нашему дому. Через парадный вход таскают какую-то мебель. Иду сквозь арку во двор, к чёрному входу.

— Здравствуй, Надюша!

Нет, только не это! Ерошка!

Я в ужасе отшатываюсь. Так, что даже роняю перчатку.

Он наклоняется, подбирает её, но вместо того, чтобы отдать мне, крепко сжимает в своей руке.

— Погулять со мной не хочешь? Ты ведь любишь театр?

В сознании рождаются яркие образы давно потерянного мира. Елизавета Петровна была завзятой театралкой. Они с отцом обычно бронировали целую ложу. Я тоже порой присутствовала. Втихаря, впрочем. Потому что устав нашей гимназии запрещал учащимся посещать подобные заведения.

Однако Павел Григорьевич позволял мне нарушать правила. Может, потому, что они всегда выбирали исключительно приличные спектакли?

Вот что мне ответить теперь? Наконец, всё-таки прерываю затянувшуюся паузу:

— Давно разлюбила! К тому же я сильно занята!

— Вот как? И чем же?

— Какое вам до этого дело?

— Мой папаша вчера говорил с твоей мамашей… Надеюсь, она тебе уже сообщила?

— Зарубите себе на носу, — решительно произношу я, — я никогда не стану вашей женой!

— Куда ты денешься? — усмехается мажор. — Вы же — нищие!

Кровь бросается в лицо. Мне хочется расцарапать наглую ухмыляющуюся рожу.

— Перчатку отдайте! — требую я.

Он протягивает её мне, но отдёргивает руку, как только я намереваюсь взять.

— Тю-тю! — он раскатисто хохочет и забрасывает её на крышу дровяного сарая.

Я разворачиваюсь и бегу к чёрному входу, со страхом до дрожи ожидая, что негодяй будет меня преследовать. К счастью, он не осмеливается.

Поднимаясь по лестнице, я изо всех сил пытаюсь успокоиться. Я не должна подавать виду, что что-то не так! Елизавете Петровне и так тяжело. А кроме неё у меня никого здесь нет.

Пока меня не было, кухарка успела приготовить обед. Но Елизавета Петровна его даже не касалась. Ждала меня.