Однако через пару дней я узнаю, что он теперь живёт у Гали.

— Своих трое, так ещё один не объест! — принимается объяснять она, когда я опять приезжаю за Машей. — Жалко парня-то. Я и мать его знала, Царствие ей небесное! Да и работает он, какую-никакую денежку на харчи всяко принесёт.

Понурый Генька молча сидит в углу. Уже извинился передо мной, но всё равно прячет глаза.

— Им бы с Федей учиться пойти, — произношу я.

— Да куда уж? — машет рукой Галя. — Читать-писать умеют, арихметику знают, и хватит! Выше головы не прыгнешь! Такая уж наша доля.

— Может, всё-таки в реальное училище их как-нибудь определить получится?

— А жить тогда на что? Харчи, одёжу справить? За комнату ещё платить. Да на чёрный день чтоб было. Мало ли...

Я опять думаю о проекте Строганова. Хоть бы у него получилось! И, главное, чтобы не случилось опять покушения.

Ну да, Благовольского арестовали. Но он ведь не один такой! Хочется надеяться, что полиция раскрутит его связи и выйдет на тех, кто им управлял. Я опять вспоминаю того банкира с лицом, которое никак не получается запомнить. Кто стоит за всем этим?

Однако моим надеждам не суждено сбыться. Потому что при переводе из больницы Благовольский умудряется покончить с собой. Сигает из окна вниз головой. Вот ведь ужас-то...

Я принимаюсь думать о его отце. Кто виноват, что так вышло? Да и только ли отец? Как получилось, что не нашлось никого, кто поддержал бы и вразумил запутавшегося и отчаявшегося подростка? Кто помог бы ему вновь обрести потерянную веру?

А мать Ольги? Нет, здешняя церковь явно не справляется со своими обязанностями! Причём принудиловка с Законом Божьим порой вызывает у молодёжи лишь презрение, а то и ненависть к вере отцов.

Хотя я-то знаю, что всё может быть организовано совсем иначе. Даже опробовала уже с девочками Закревскими. Недавно мы начали читать и обсуждать детскую Библию.

И я вижу, что им интересно! В конце концов, вопросы, связанные со смыслом жизни, смертью и бессмертием, непростым порой выбором между добром и злом — реально будоражат душу каждого. И если вместо зазубривания сухих догматов говорить об этом простым человеческим языком, да на конкретных примерах из жизни — такой предмет может стать одним из самых любимых.

И с догматами не всё так однозначно. Вон, Любочка и Катя страстно заинтересовались ангелами. Мне даже пришлось достать унылый тяжеловесный катехизис и пересказать им оттуда своими словами всё, что там было написано об этих чудесных созданиях. И ведь запомнили! С лёту, можно сказать.

А кого может оставить равнодушным жизнь и Крестная Жертва Христа? Или подвиги святых?

Да даже если это просто мифы, сколько в них поводов поговорить о предназначении человека и высотах духа, к которым он должен стремиться! Впрочем, мифы ли? Я так и не решила для себя. Правда, читала ещё в прежнем мире, что Христос был вполне себе исторической личностью. Ничуть не менее реальной, чем какой-нибудь Юлий Цезарь или философ Сократ.

Не знаю я, в общем... Вот только, когда думаю о том недостроенном доме со штабелями досок, о человеке, который хотел меня убить, и о погибшей Лизе — понимаю: я всей душой хочу, чтобы смерти не было! Чтобы всех нас ждало воскресение, а не вечная разлука с дорогими и любимыми.

Маша хвастается перед Любочкой и Катей своими рисунками. Вот ведь удивительно, юные Закревские занимаются изобразительным искусством со своей гувернанткой, постоянно срисовывают что-то, однако в их рисунках почему-то нет той смелости и ясности линий, что получается у дочки простого рабочего.

— У неё настоящий талант! — восхищается Натали.

Ещё бы. Я ей уже третий альбом покупаю. И Галя ворчит, что Маша вечно со своими картинками стол занимает. Вместо того, чтобы заняться каким-нибудь, как она выражается, полезным делом. Типа помощи по хозяйству.

Девочке, наверное, и в школе-то скучно будет. Потому что она уже неплохо читает. А Любочка научила её писать печатными буквами. Это они так в гувернантку и учениц играли.

Я же опять думаю о несправедливости. Ведь получается, что у кого-то все условия созданы — только учись. Другим же приходится делать это вопреки тяжким обстоятельствам. И далеко не всегда удаётся.

Тем временем Натали готовится открывать школу. Она будет располагаться в районе Чёрной речки, в бывшем дачном особнячке, специально для этого выкупленном в складчину благотворителями.

Программа рассчитана на четыре класса. Причём уровень образования планируется давать такой, чтобы успешно закончившие школу могли пройти вступительные испытания в реальное училище или даже гимназию.

Я вызываюсь помочь ей провести собеседование с учителями.

— После общения с приверженцами народовольческих учений, — объясняю я, — мне будет легко вывести их на чистую воду! Тот самый Благовольский открытым текстом говорил, что одно из направлений их деятельности — проникнуть в систему образования и переформатировать её под насаждение детям революционных и материалистических идей. Типа дарвинизма и атеизма.

На самом деле я, конечно же, гораздо больше надеюсь на свою ментальную магию. Неприятно, да. Но, с другой стороны, что тут такого? Мысли читать всё равно невозможно, а определять, что человек лжёт — нисколько не аморально. Это как раз таковым должно быть стыдно, а не мне!

Мы проводим собеседование с будущими учителями на пару с Марией Балашовой. Натали уже на восьмом месяце, и ей тяжело подолгу сидеть на одном месте.

— Скажите, вы верите в Бога? — спрашиваю я после того, как задаю стандартные вопросы про учёбу и стаж работы.

Ух ты, врёт, и не краснеет!

— Почему вы выбрали профессию учителя?

Заученные, пустые слова о сеянии разумного, доброго, вечного. Даже Балашова ощущает фальшь и укоризненно качает головой.

Ещё пара вопросов, и мы прощаемся. Дабы не вызывать излишнего раздражения, я говорю, что после собеседования со всеми кандидатами мы тотчас известим тех, кто будет отобран для работы в нашей школе. Естественно, эта дамочка в их число не войдёт!

Я отсеиваю ещё пару революционерок и одну религиозную фанатичку. Вот и всё. С преогромным облегчением восстанавливаю ментальный щит, защищающий от восприятия чужих эмоций.

Порфирий Андреевич говорит, что я выдержу и без него. Просто привыкну потихоньку. Как он выразился, мой дар прогрессирует семимильными шагами.

Но я боюсь. Безошибочно распознавать чувства окружающих, особенно близких — от одной мысли об этом мороз по коже. А уж если Борис... Нет, только не это!

У нас есть шесть вполне достойных учительниц и двое учителей. Потому что в каждой параллели будут два класса. Мальчишечий и девчоночий.

Господствующее здесь раздельное обучение не так уж и плохо. Как психолог, хоть и недоучившийся, я прекрасно знаю о психофизиологических особенностях девочек и мальчиков. Девочки раньше созревают, плюс более прилежны и дисциплинированы. На их фоне мальчики-ровесники порой выглядят довольно бледненько. Со своими не слишком аккуратными тетрадками и неспособностью смирно сидеть целыми часами, не сводя глаз с учителя.

Правда, я всё-таки против радикального разделения детей по разным зданиям. Общаться и играть вместе на переменах полезно для обоих полов, так как способствует взаимопониманию.

Ещё бы только адекватного учителя Закона Божьего найти! Не дай Бог, попадётся такой, что всё испортит. Своим преподаванием оттолкнёт детишек от веры.

Но тут выручает Мария Балашова. Приводит знакомого батюшку Алексия, совсем молодого и полного смелых чаяний относительно христианского просвещения. Как и известный на всю Россию кронштадтский пастырь отец Иоанн, он полагает, что православная столица нуждается в этом ничуть не меньше, чем населённые инородцами окраины, совсем не знающие Христа. И как можно с ним не согласиться?

Совсем скоро отец Алексий становится завсегдатаем наших вечерних дачных чаепитий. Я рассказываю про Благовольского и его трагический конфликт с отцом.