Кстати, он ведь за бесценок его, по сути, купил. Правда, тех денег всё равно хватило на оплату гимназии и скромную жизнь. Вот только сейчас они подходят к концу.

Хорошо ещё, за квартиру платить не надо. Михайла Петрович обещал, что позволит нам тут жить, сколько захотим.

Но ведь всё равно надо что-то решать! Ох, придётся мне, видимо, вместо учёбы искать какую-то работу.

Я открываю дверь и выхожу в гостиную. Дальше за ней кухня. Она же одновременно и столовая. Поначалу для Наденьки Баратынской это было просто чудовищным. Потом ничего, привыкла.

Готовит еду приходящая кухарка. Один раз в день. Остальное время мы питаемся, можно сказать, всухомятку. Разве что иногда разогреваем на ужин оставшееся от обеда.

Мне это не нравится. Осмотрюсь немного — начну готовить сама. Я ведь не дворянская дочь Наденька Баратынская, в конце концов!

Или всё же…? Да нет. Я всё ещё идентифицирую себя с Надей Сорокиной из двадцать первого века.

Ой, что это? Точнее, кто? Я замечаю на столике в углу клетку с большим зелёным попугаем.

Ничего себе! Какая прелесть! Как же его зовут? Ах да, Карлуша!

Подхожу поближе. Птица испуганно шарахается прочь. М-да, животное — не человек, и обмануть его не так-то просто!

Что ж, придётся выстраивать отношения заново. Надо сообразить, что он любит. Откуда-то из глубины сознания приходит подсказка, что Карлуша обожает яблоки и когда его выпускают полетать по комнате.

Вот с этого и начнём, значит. Я открываю дверцу клетки. Увы. Прозорливая птица не желает идти на контакт!

Ничего, дорогой, я всё равно завоюю твоё сердечко! Всегда мечтала о таком друге. Сначала родители были против, потом просто не до этого. Учёба, работа, съёмная квартира…

Для первого знакомства, пожалуй, хватит. Я подхожу к двери на противоположном конце комнаты и толкаю её вперёд.

Полная кухарка в платке и коричневом платье до пола с серым фартуком возится у плиты. Замечает меня и почтительно приветствует. Кланяется даже. Мне это кажется откровенно диким.

Елизавета Петровна сидит за обеденным столом. Перед ней раскрытая тетрадка. Рядом — чернильница.

Память Наденьки в который раз выручает: её мать тщательно ведёт учёт всех расходов. Не от хорошей жизни, понятное дело. Увидев меня, женщина встаёт и всплёскивает руками:

— Сидела бы ты в гостиной, голубушка! Здесь чадно от плиты!

Я молча повинуюсь и ухожу. В конце концов, мне есть чем заняться. Надо проследить хотя бы основные вехи жизненного пути прежней хозяйки моего тела. Чему я и предаюсь почти до самого обеда, усевшись в большое уютное кресло у окна.

Остаток дня я посвящаю гигиеническим процедурам и размышлениям. Ещё немного пролистываю стоящие в шкафу книги, с лёгким недоумением рассматривая дореволюционный шрифт с ятями. Наденька их все давно перечитала.

Утром следующего дня я понимаю, что хочу на свежий воздух. Мне обязательно надо пройтись по улицам и сравнить этот город со знакомым по моей прежней жизни.

С лёгкостью сломив сопротивление Елизаветы Петровны, искренне уверенной, что мне не стоит выходить сразу после болезни, я надеваю пальто, изящную меховую шапочку, тёплые сапожки и выхожу.

Набережная Фонтанки нисколько не отличается от привычной. Разве что вместо автомобилей сани.

Да, кстати, были ли уже автомобили в то время? Не знаю. Пока не видела.

Мне попадаются только извозчики. И конка ещё. Что-то типа маленького трамвайчика, который волокут по рельсам лошади.

Вот и Аничков мост. Даже привычные статуи укротителей коней на месте. Рядом прохаживается городовой в шинели и с шашкой на поясе. Надо же, как в кино!

Я останавливаюсь у ограды набережной и смотрю вниз, на замёрзшую реку. С неба крупными хлопьями падает лёгкий снежок. Откуда-то издалека доносится мелодичный звон. Не то колокола, не то куранты.

Я вспоминаю, что сейчас Святки. А скоро — Новый Год! Ведь здесь всё ещё живут по старому стилю!

Правда, в те времена его не праздновали особо. Больший акцент делали на Рождество.

В те времена! Ну я и выразилась! Я ведь в них-то как раз и нахожусь!

Я грустно усмехаюсь. Вот что мне теперь делать, а?

Внезапно по ушам бьёт звук не то выстрела, не то взрыва. Пушка на Петропавловке? Да нет, ещё около одиннадцати часов!

— Убиили! — раздаётся истошный женский визг. Городовой подхватывает шашку и несётся куда-то в сторону канала Грибоедова. Да нет же, Екатерининского!

Я подавляю импульс побежать и посмотреть, что там случилось. Решительно разворачиваюсь и шагаю обратно к дому. Это не мой мир! И мне не стоит в это лезть! К тому же неизвестно, что там такое. Ни к чему подвергать себя опасности.

Что бы это могло быть, кстати? Бандитские разборки? Да ну, глупости! В Российской империи всё-таки был порядок.

И тут я вспоминаю про всяких там народовольцев, эсеров и прочих. Скорее всего, именно они это и устроили. Покушение на кого-нибудь, скорее всего. Ужас. Я ускоряю шаг. Правда, не выдерживаю долго. Тело всё-таки слабовато ещё.

Наконец, останавливаюсь передохнуть. И хватаюсь за сердце от очередного сюрприза.

Куда меня занесло всё-таки? Это не наш мир! Потому что когда я задумываюсь о политике, память моей предшественницы подкидывает очень странную информацию. Крепостное право было отменено не в 1861 и не Александром II! А Николаем I в 1826 году! После окончательного подавления восстания декабристов и его отголосков в других городах. Но в моём мире такого не было, я точно помню!

Вот, ещё одна головная боль… Хотя что мне до этого? Да нет, тут не отмахнёшься. Перед глазами вновь встаёт недавно увиденный и так ясно запечатлённый сон.

Мне опять кажется, что в нём мне показали будущее, в котором Наденька Баратынская станет княгиней Вяземской и погибнет в расстрельном подвале от рук победивших революционеров. Ненадолго пережив своего возлюбленного супруга.

Я отчаянно трясу головой, словно пытаясь прогнать, а желательно вообще изгладить из памяти жуткое видение. Не помогает! Но ведь мне же сказали, что я могу это изменить!

Как? Например, не выходить замуж ни за какого Вяземского. Уехать за границу, наконец. Заранее, не дожидаясь, пока наступит тот роковой Октябрь.

Я сжимаю ладонями виски. Аж голова болеть начинает. Скорей домой!

Поднимаюсь по лестнице на наш высокий второй этаж. После свежего уличного воздуха чувствую, как с чёрной лестницы тянет ароматом туалета. Ах да, там он и есть. Для прислуги и жильцов полуподвала. А во дворе — выгребная яма! Меня аж передёргивает. Я к такому точно не привыкла!

Господи, мне бы домой вернуться! Вот зачем я связалась с этим чёртовым зеркалом? Вот точно про него сказала! Оно самое и есть!

Раздеваюсь в передней и захожу на кухню. К счастью, кухарка уже ушла. Обед стоит на плите.

— Устала, Наденька? — ласково спрашивает Елизавета Петровна. — Не надо было тебе…

— Мама, там стреляли! — выпаливаю я.

— Ох, беда! Как чувствовала, не надо было тебе выходить!

— Это далеко было! И я туда не пошла смотреть!

— И слава Богу! Эти народовольцы на всё способны! Соберут толпу да кинут ещё бомбу!

Надо мне с этим разобраться, — соображаю я. Но Елизавета Петровна зовёт обедать и я с удовольствием подчиняюсь. Мы вместе накрываем на стол и усаживаемся за великолепную трапезу. Еда здесь — просто прелесть! Ну да, продукты всё-таки натуральные, без какой-либо химии. Не чета двадцать первому веку.

Закончив с обедом, помогаю убрать со стола. Мыть посуду придёт та самая Фрося. Мы платим ей каждый месяц за помощь по хозяйству.

Опускаюсь в так полюбившееся мне кресло в гостиной. И понимаю, что Елизавета Петровна всё-таки была права. Действительно не стоило выходить на улицу. Потому что мне внезапно и резко плохеет.

Всё начинается с лёгкого покалывания в кончиках пальцев. Оно усиливается и усиливается, потом начинает отдаваться по всей руке. Аж до плечевых суставов. Ещё жутко ломит виски. Так, что в глазах темнеет.