— Понимаете, Надежда, прогрессивная литература должна формировать у читателей научное атеистическое мировоззрение! — произносит он.

— А они об этом просили? — недоумеваю я.

— Какая разница! Большинство отравлены религиозным дурманом. И мы, как осознавшие пагубность отжившего строя, должны с этим бороться!

— Но причём тут христианство? Разве оно — не союзник прогресса? Разве оно не учит людей быть справедливыми, жить по совести, не обижать и не угнетать друг друга? И вообще, первые христианские общины были самыми настоящими коммунами!

— Надежда, вы совсем ничего не понимаете! — яростно выпаливает Благовольский.

— Вы меня обижаете! — возмущённо произношу я.

— Простите, я не хотел, — он словно осекается вдруг и кардинально меняет тон.

Повисает молчание. Мы шагаем по набережной, глядя на всё ещё покрытую льдом Неву.

— Хотите, я расскажу вам то, что не открывал никому и никогда? — произносит вдруг он.

— Я не настаиваю, но если вам угодно... — тихо отвечаю я.

— Вы, может, не в курсе, но мой отец — священник. Впрочем, мы с ним давно не знаемся. Он даже меня проклял!

— Это очень печально, — отвечаю я.

— Знаете, как он учил меня молитвам и прочему из Закона Божьего? Клал рядом розгу и стегал по рукам за малейшую ошибку. И заставлял зубрить от корки до корки.

— Это просто ужасно! — ахаю я. — И совершенно не по-христиански!

— Вот тут вы опять не правы! — усмехается он. — В Притчах Соломоновых сказано: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына»!

Я решительно взглядываю ему в глаза.

— Во-первых, сейчас время Нового Завета, — начинаю я. — Да и с самой этой фразой не всё так просто!

Я сталкивалась со спорами по поводу неё ещё в родном мире. На одном из семинаров мы обсуждали тему авторитарного воспитания. И в качестве примера как раз использовался этот отрывок. Вот только одна из студенток в пух и прах разбила своими аргументами утверждение, будто Библия призывает родителей к насилию над детьми.

Принимаюсь объяснять, что в церковно-славянском переводе Библии вообще вместо «розги» стоит «жезл». В древние времена это — символ власти. И смысл изречения не в том, что надо бить детей, а в том, что надо использовать родительскую власть по назначению: заниматься воспитанием ребёнка.

Не допускать, чтобы он рос, как трава. Не сбрасывать с себя ответственность за него на других людей или учреждения. То есть добросовестно исполнять родительские обязанности, только и всего.

— С вами непросто спорить! — отвечает Благовольский. — Но меня вам не переубедить! Даже не надейтесь! Я ведь всё это не в теории проходил, а на своей шкуре испытал!

Я совершенно явственно ощущаю, что за своей кривой улыбкой он прячет самую настоящую боль. Мне становится его отчаянно жалко.

— Я очень вам сочувствую! Правда, очень! Ваш отец был категорически неправ! Но, послушайте, ведь бывают же дурные, недобросовестные доктора, правильно? Только это ни в коем случае не означает, что теперь надо полностью отказаться от медицины вообще!

Мы шагаем дальше. Благовольский хранит мрачное молчание.

— Понимаете, Надежда, нам с Боженькой не по пути! — произносит, наконец, он.

— Я не собираюсь вас переубеждать, — аккуратно отвечаю я. — И вообще, уважаю ваш выбор! Точно так же, как вы должны уважать выбор других людей!

— Даже если этот выбор неправильный? — усмехается Благовольский.

— С чего вы взяли? Вопрос существования Бога — он, знаете ли, очень непростой. Ни одна сторона не может привести достоверных доказательство Его наличия или отсутствия. Просто некоторые верят, что Он — есть, а некоторые — что Его нет. Только и всего. И, на мой взгляд, это не должно быть поводом для конфликтов!

— Вы говорите о свободе совести! — отвечает Благовольский. — Но у нас её нет! Попробуйте-ка перейти из православия в другую веру. Немедленно распрощаетесь с государственной службой!

— Лично я — за свободу совести! — улыбаюсь я. — Причём для всех и в любую сторону. Поверьте, навязывание атеизма ничуть не лучше принудительного изучения религиозных догматов!

— Не соглашусь с вами! — в свою очередь улыбается Благовольский. — Задача прогресса — сформировать у как можно большего числа людей научное, сугубо материалистическое мировоззрение.

— Даже насильственным путём?

— Полагаю, это излишне! Достаточно получить доступ к системе образования. Что мы, в общем-то, и делаем. Воспитанные таким образом новые поколения смогут отбросить религиозные предрассудки и построить новое прогрессивное общество!

Вот как ему объяснить, что я успела пожить именно в таком обществе? И не могу сказать, что оно хоть чем-то лучше, чем то, в которое я попала в этом странном мире. А уж если 90-е вспомнить... Мама и бабушка мне много чего порассказали.

Я ощущаю себя откровенно приунывшей и совершенно бессильной. Господи, как же ему объяснить-то?

— Скажите, Надежда, у вас случайно нет ментального дара? — произносит вдруг Благовольский.

— Только стихия огня! — с улыбкой отвечаю я.

Сама удивляясь, каким чудом мне удаётся сохранить самообладание и не подать вида, что я шокирована и даже испугана. Всё-таки мои наставники Порфирий Андреевич и Игорь Васильевич помогли мне измениться и стать сильнее.

— Вы точно в этом уверены? — спрашивает Благовольский.

— Меня проверяли и у меня есть официальное свидетельство! — стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и непринуждённо, произношу я.

— Мне почему-то показалось, что с вашим необычно ясным умом, сочетающимся со склонностью к мистицизму — что-то такое у вас должно быть.

— Говорят, это очень редко встречается, — замечаю я.

— Дар часто дремлет, незамеченный и неузнанный, — продолжает он.

— Ну, у меня всё-таки был доступ к соответствующим специалистам! — опять улыбаюсь я.

Ох, не нравится мне это! С чего вдруг он спросил? Неужели я где-то прокололась?

А если он сам — маг? — осеняет вдруг меня. Такое чувство, что земля уходит из-под ног. Я едва не спотыкаюсь. Да ведь это объясняет все странности!

Стоп. Не сейчас. Сначала надо непринуждённо закруглить наш разговор. Чтобы не вызвать дальнейших подозрений.

— Мы, кажется, отклонились от темы нашей встречи! — решительно произношу я. — Что с моей повестью?

— Если подредактируете, как я сказал — её напечатают и вы получите неплохой гонорар!

— Не считаю нужным! — парирую я. — Верните мне рукопись!

— Как скажете, Надежда, — кивает Благовольский.

Уж не приобрела ли я в его лице опасного врага? Впрочем, мне кажется, рано или поздно это всё равно произошло бы.

Мы прощаемся и расходимся. Каждый своим путём.

Я иду и думаю, что Благовольский — очень несчастный человек. Озлобленный и с надломленной душой. Жаждущий разрушить до основания тот мир, что когда-то причинил ему столько боли.

Но ведь это — не оправдание для того, чтобы действительно разрушать и убивать. В ушах опять звучит грохот того выстрела в театре. И это только начало.

По спине пробегает холодок страха. Он меня заподозрил... Порфирий Андреевич не зря предупреждал!

Но как он додумался? Ах да, ментальный щит, с которым я всё время хожу для тренировки. Может, он его почувствовал?

Впрочем, есть вероятность, что я просто себя накручиваю. Может, он и не маг вовсе. Но почему тогда он так воздействует на девушек? И, кстати, после моих экспериментов с ментальным щитом он и правда растерял в моих глазах всю свою невероятную притягательность!

А как же Верочка? И Ольга? Как им помочь? Но, может, я ошибаюсь всё-таки? Дай-то Бог!

Поднимаюсь по лестнице и слышу из-за нашей двери звонкий, как колокольчик, голосок. Кажется, это Маша!

Точно. Болтает с моей мамой. И обе выглядят совершенно счастливыми. Даже мама радостно улыбается.

А я букву «рэ» говорить научилась! — хвастается девочка.