Мы засиживаемся допоздна, и я провожаю малышку до самого дома. Даже на минутку заглядываю в гости. К счастью, хоть у Галиной семьи всё благополучно. По их меркам, конечно.

На обратном пути ко мне привязывается какой-то подвыпивший гуляка. Я пытаюсь по-хорошему объяснить, что спешу домой и не заинтересована ни в каком знакомстве. Увы, не доходит. Приходится швырнуть ему под ноги тот самый недавно освоенный файербол. Надо же, как быстро он бегает!

Да, я теперь не беззащитная жертва! Вот только поможет ли это в схватке с теми страшными и всё ещё неопределёнными для меня силами, что толкают мой новый мир в кровавую пропасть революций и мировых войн?

С другой стороны, может, на этом ответвлении мирового древа благодаря немного другим законам природы, позволяющим магию — не всё так печально? И даже обычный маленький человек может подтолкнуть какие-то колёсики этого самого мироздания и повернуть всё иначе?

Что ж, поживём — увидим!

Если честно, я не хочу больше ходить на кружок к Благовольскому! Однако иду, чтобы забрать свою рукопись.

Ох, чуяло моё сердце, что не надо было! Потому что тема сегодняшней встречи — половой вопрос! Благовольский толкает бурную речь на тему ханжества и лицемерия христианской морали. Приводит кучу реальных, и от того ещё более омерзительных примеров. От насилия помещиков времён крепостного права до современных домов терпимости.

Вот этого мне правда не понять. Даже в родном мире, весьма дистанцированном от христианства и его морали, подобные вещи — под запретом и наказываются по закону. Здесь же... Право, это совершенно ужасно, когда на одном конце улицы стоит подобное заведение, а на другом — церковь. Как это может сочетаться?

Я всё-таки не удерживаюсь и спрашиваю, причём тут вообще христианство? Ведь подобные вещи — являются грехом и однозначно противоречат заповедям.

— Видите ли, Надежда, подобные вещи как раз таки очень даже удачно дополняют друг друга! Из дома терпимости — в кабак! Потом в церковь — грехи замаливать! И никаких тебе мук совести: Боженька всё простит!

— А с чего вы так уверены, что простит? Покаяние — это вообще-то перемена сознания, или ума. Именно такое слово стоит в греческом оригинале библейского текста. Мы ведь люди образованные, в гимназии древние языки учили!

— Попрошу всё-таки не отклоняться от нашей темы — полового вопроса! — решительно произносит Благовольский, оставляя меня без ответа.

А пару минут спустя ляпает такое, что у меня просто челюсть отвисает:

— Заняться любовью — всё равно, что выпить стакан воды!

Я обвожу взглядом комнату. Примерно половина присутствующих выглядят откровенно шокированными. Да я и сама была бы, если бы не слышала про такие воззрения ещё в своём родном мире.

Благовольский же принимается развивать тему, объясняя, что половая потребность — всего лишь инстинкт. Точно такой же, как жажда или голод. И усложнять его удовлетворение, как он выразился, «буржуазными условностями» — глупо и нелепо.

Я чувствую, что начинаю закипать. Надо успокоиться! — твержу я себе. Не хватало ещё устроить здесь позорную перебранку.

Благовольский продолжает вещать о том, что семья, как союз мужчины и женщины, изжила себя и новое общество отменит её за ненадобностью. Ну, это уже слишком!

— Позвольте задать вопрос! — всё-таки поднимаюсь я. — Если любовь — это всего лишь инстинкт, то почему людям так больно, когда им изменяют? И потом, половой вопрос ведь не только собственно пары касается, но и детей, которые, как все знают, появляются в процессе вышеупомянутых отношений. Значит, должно всё-таки наличествовать чувство ответственности!

Благовольский открывает рот, чтобы что-то сказать, но сидящая в уголке Ольга внезапно вскакивает на ноги, с грохотом опрокинув стул, на котором сидела, и выбегает вон. Я невольно перевожу взгляд на Верочку. Та дрожит и бледнеет на глазах.

— Это всё предрассудки! Неправильное воспитание, заложившее в головы мракобесные представления! — произносит, наконец, Благовольский.

Но тут поднимается Валуев и произносит:

— Не так давно мою сестру домогался твой приятель Кудрецов! Как и ты, говорил про стакан воды! Я, наверное, тоже неправильно воспитан. Потому что набил ему морду!

Его сестра вспыхивает и закрывает лицо руками.

— А как же любовь? — отчаянно шепчет бледная, как мел, Верочка.

— Мне кажется, все эти разговоры об инстинктах и стакане воды — всего лишь попытка оправдать скотство и нежелание нести ответственность за последствия своих вожделений! — решительно произношу я.

Разгорается жаркая перепалка. Благовольский пытается призвать к порядку, но его никто не слушает. Он обращает ко мне взгляд, в котором смешаны ярость и... ненависть. Я принимаюсь разглядывать облупленный потолок. Наконец, споры утихают.

Валуев шагает к выходу, таща за руку свою сестру. Ну и правильно делает!

— Лучше бы про космос опять поговорили! — удручённо произносит Дима.

Хорошая идея, кстати.

— А что, давайте поговорим! — твёрдо произношу я. — Про космос, про терраформирование и вообще путешествия на другие планеты. Приходите ко мне в эту субботу! В тесноте — да не в обиде!

Я отворачиваюсь от Благовольского и иду в переднюю. Хочу снять с вешалки пальто, но меня опережает Дима:

— Я вас провожу!

За его спиной, словно безмолвный страж, маячит Сева. Два моих верных кавалера доводят меня до дома. Причём всю дорогу убеждают, что они вовсе не думают ни о каких стаканах воды и что Благовольского явно занесло не в ту степь.

Мама, совершенно огорошенная моим сообщением о том, что в субботу придут гости, в отчаянии заламывает руки:

— Принимать гостей в таком убожестве!

— Мама, успокойтесь, это не такого плана люди, которым важны всякого рода условности!

— Но это не условности, а элементарное уважение к гостям! — не соглашается она.

Я принимаюсь её утешать:

— Одну кровать заложим подушками и накроем покрывалом. Будет, как диван. Распакуем коробку с чайным сервизом. Ещё у соседей стулья попрошу.

На следующий день опять иду к дочкам Натали. Заодно засовываю в сумку переписанные мамой ноты. Труженица она всё-таки. Но ничего, даст Бог, летом всё-таки получится вывезти её на дачу к Закревским.

После занятий Натали приглашает меня на чай. Уроков с Варей сегодня нет, и я остаюсь.

— Говорят, вы публикуетесь в журналах? — спрашивает вдруг графиня.

— Думаю, говорить так было бы преувеличением! — отвечаю я. — У меня напечатали всего один фантастический рассказ.

— Мне сообщили об этом! Но тот журнал... Не понимаю, что у вас общего с подобными людьми! Они же чуть ли не в открытую поддерживают народовольцев! Их даже закрывали уже, и не один раз!

Я соображаю, что, кажется, испортила свою репутацию. Хоть бы она мне от места не отказала!

— Я не знаю никого в том журнале. Просто один приятель Верочки Новосельцевой поспособствовал. Правда, потом мы с ним разругались в пух и прах. Потому что я категорически не поддерживаю его идею о насаждении атеизма и разрушении нашего общества, включая семью!

— Это просто ужасно! Анна жутко переживает за дочь!

— Я тоже. Вы даже не представляете, как сейчас тяжело моей подруге. И я не знаю, чем ей помочь!

Натали берёт мою руку в свои. И тихо говорит:

— Может, мы вместе что-нибудь придумаем?

В моём сознании совершается чудовищная борьба. Довериться ей? Я давно уже жажду разделить хоть с кем-нибудь то, что меня отягощает. Но имею ли я право загрузить проблемами и без того страдающую женщину, которая, к тому же, ждёт ребёнка?

— Простите, я не смею вовлекать вас в наши проблемы! Ведь у вас и своих забот хватает.

— Наденька, милая, если не мы, взрослые, вас поддержим, то кто? Неужели вы полагаете, что я — старая лицемерная морализаторка, давно забывшая свои юные годы?