Да и окружающая реальность постоянно вторгается и сюда. Хотя бы через газеты, которые заменяют здесь привычный по родному миру интернет.

Против законопроекта графа Строганова развернули оголтелую кампанию. И лобби крупных промышленников-заводовладельцев, и вполне себе благонамеренные и даже довольно либерально настроенные круги. А уж некоторые консерваторы и вовсе доходят до истерики.

Обвиняют графа чуть ли не в злонамеренном подрыве экономики и тайных сношениях с враждебными России зарубежными организациями. Бред, конечно. Но ведь многие верят!

Пробегаю глазами очередную мерзкую статейку:

Как вы думаете, чем эти люди будут заниматься в случае сокращения рабочего дня? Пьянствовать и буянить! Тиранить жён и детей! Возможно, предаваться и иным, более тяжким порокам! Наши города захлестнёт волна самых возмутительных бесчинств и криминальных деяний!

Грустно всё это. Но ведь надо признать, что отчасти они правы. В родном мире мама рассказывала про так называемую «лимиту» позднесоветского времени — переселенцев из деревень, переехавших в города для работы на заводах. Расставшись с деревенской жизнью, полной трудов от зари до зари, они реально не знали, чем себя занять. Пьянствовали, хулиганили.

Надо будет обсудить это за нашим вечерним чаем. Почти каждый день мы собираемся в малой гостиной Закревских. Натали, Мария Семёновна Балашова — её подруга и единомышленница, ещё две дамы, что активно участвуют в благотворительных проектах по народному образованию. Довольно часто приезжает и Борис. Порой не один, а с кем-нибудь из знакомых.

— Читали? — спрашиваю я. — Что думаете? На мой взгляд, зерно истины в этих опасениях всё-таки есть!

— Увы, это так! — кивает Натали.

— В любом случае, это далеко не ближайшая перспектива! — произносит Борис. — Кое-кто в нашем департаменте как раз просчитывает некоторые вещи по данному законопроекту. Даже если его и примут — его реализация будет поэтапной. Но проблема озвучена верно. И её надо решать!

— Как решать? — взволнованно произносит Мария Семёновна. — Мы даже детям в этом плане помочь не можем! Наша музыкальная школа, летние лагеря, мастерские народных промыслов — капля в море! А уж со взрослыми... На весь огромный город — лишь горстка разрозненных вечерних школ самого начального уровня!

— Самое печальное, что инициативу здесь весьма активно перехватывают народовольцы! — встреваю в разговор я.

И рассказываю про своё общение с семьёй Гали:

— Муж и сын этой женщины работают на судостроительном заводе. И сообщают, что у них там постоянно крутятся всякие агитаторы. Распространяют просветительские листки с атеистической пропагандой. Организуют вечерние занятия для рабочих. В итоге привлекают к себе самых активных, думающих, ищущих людей.

— Мы должны это изменить! — решительно произносит Натали.

— Где же мы деньги-то возьмём? — с сомнением произносит Мария Семёновна.

— Самое печальное, что там, наверху, большинству нет до этого никакого дела! — произносит сидящий рядом с Борисом его коллега.

— Их можно как-то расшевелить? — спрашиваю я.

— Боюсь, по-хорошему никак! Разве что дождаться, когда случится очередная крупная стачка с беспорядками и жертвами!

— Но ведь другого пути нет! — продолжаю настаивать я. — Разрозненные инициативы отдельных частных лиц на местах погоды не сделают! Может, церковь попробовать к этому привлечь?

— Ну, что вы, Надежда Павловна! — машет рукой Мария Семёновна. — С ними бесполезно! Есть, конечно, отдельные неравнодушные священники. Так их своё же начальство, знаете ли, по головке не гладит за энтузиазм!

— Прогнило всё, напрочь прогнило! — печально сетует коллега Бориса. — Всякая здравая инициатива словно в болоте тонет!

На следующий день я беру извозчика и еду в город. Надо забрать кое-какие вещи с нашей квартиры. И прихватить одну интересную книжку для девочек Закревских.

К тому же я ещё хочу заехать за Машей. Пусть хоть недельку с нами на даче поживёт. Натали разрешила.

Отпускаю экипаж и захожу в парадную. Мне навстречу спускается соседка.

— Ах, Надежда Павловна, вы даже не знаете, что у нас тут случилось! — взволнованно произносит она. — Такой ужас, вы просто не представляете!

Надеюсь, нас не обокрали? — переживаю я. Вот только всё оказывается гораздо хуже.

— Лизу, писареву дочку, убили!

— Как убили? — охваченная ужасом, недоумеваю я.

— Застрелили! Прямо на лестнице!

— Не может быть! Но кто? И за что?

— А вот, спуталась со студентиком каким-то! Гуляла допоздна. То ли он её приревновал, то ли ещё кто. Вот такая молодёжь нынче пошла! Сидела бы дома, как положено воспитанной девице, ничего бы и не случилось!

Меня охватывает возмущение. Я ведь знаю, что эта языкатая особа и меня не раз полоскала. За то, что возвращаюсь поздно. И что молодые люди меня, бывает, провожают. Завидно ей, что ли?

— Зачем же вы так? — спрашиваю я. — Неужели вам её не жаль нисколечко?

— Дак ведь сама виновата, как ни крути!

— Вы очень, просто ужасно неправы! — возмущённо произношу я.

Ну вот как до неё достучаться-то? Боже, как же меня достало это лицемерие!

Поднимаюсь и отпираю дверь. По спине пробегают мурашки.

Ну, нет же здесь никого! — увещеваю я себя. И потом, у меня дар!

Вот только всё равно страшно почему-то. Кому могла помешать тихая и скромная Лиза? Ох, маме об этом точно лучше не рассказывать!

А ведь и я... Где-то бродит Благовольский. Его до сих пор не арестовали. Вот зачем я о нём думаю опять? В конце концов, это он бояться должен, а не я!

Собираю и упаковываю всё необходимое. Опять спускаюсь. Заскочу к Ольге, потом за Машей.

Ольга выглядит бодро. Уже печатает первые заказы. Зовёт меня остаться на чай. Я сначала отнекиваюсь, но потом соглашаюсь.

— У тебя родных поблизости нет? — спрашиваю её.

— Можно считать, что так!

— Почему?

— Отец умер, а мать... Для неё я сама, можно сказать, умерла. Она прямо так и сказала, когда я из Луги уезжала.

— Так это же недалеко! — удивляюсь я. — Ты не пробовала с ней помириться?

— Смеёшься? — Ольга страдальчески кривит лицо. — Она — религиозная фанатичка!

Ой, беда! — соображаю я.

— Узнает, — она многозначительно кивает на свой живот, — и вовсе проклянёт!

— А братья, сёстры?

— Брат от скарлатины умер, когда я ещё в гимназии училась. Тётка замуж вышла и аж в Иркутск с мужем уехала. Он там по службе.

— Так она что, совсем одна осталась?

— Ей так лучше, поверь!

— Может, она передумала давно? Соскучилась? Переосмыслила? Ты бы ей написала хотя бы. Глядишь, приедет, поможет с ребёнком.

— Нет уж, лучше я как-нибудь сама. Как вспомню, так вздрогну! Особенно когда посты. Ни дня без скандала!

По-своему, она права, конечно. Я её понимаю. Бывают такие люди. Но всё-таки неправильно это.

— А где ты в Луге жила? — спрашиваю её.

Вот зачем я в это лезу, а? Ольга нехотя отвечает. Но мне понятно, где это. Потому что в родном мире мы часто гостили на даче у родных под самой Лугой.

— Красивые места! — говорю я.

Ольга ничего не отвечает.

Мы прощаемся и я иду за Машей. Прежде чем её забрать, приходится немного повоевать с Галей. Несмотря на то, что я её предупреждала о такой возможности, она вновь упёрлась, что девочка будет мешать «господам», как она выражается.

Но в конце концов я её уламываю. Счастливая Маша подхватывает узелок со своими вещами и радостно бежит впереди.

По дороге на дачу Закревских она крутит головой во все стороны. Никогда никуда не ездила. Только и видела, что пару окрестных улиц.

Я же думаю о том, что рассказала Ольга. Какое-то неправильное у них тут христианство. В родном мире я совсем к другому привыкла. Здесь же...

Опять вспоминается Благовольский и то, что он рассказывал о своём отце. Получается, родители сами толкают своих детей в объятия тех, кто хочет использовать их, как пешки для реализации своих тёмных амбиций!