Но ведь есть же и другое христианство. Светлое, радостное, полное милосердия и любви. Отец Иоанн тот же. Да и другие есть, кто не просто исполняет ритуалы, а вкладывает душу в служение людям. Нуждающимся, обездоленным, жаждущим утешения. Последние, кстати, далеко не всегда бедные.

Вот бы их как-то состыковать друг с другом! — соображаю я.

А ведь отец Иоанн может и материально помочь! — осеняет меня. — К нему со всей страны пожертвования стекаются. А он, бессребреник, всё раздаёт. И нуждающимся, и на разные благие дела. Вот только как с ним встретиться? Я же видела, что там творится...

С одной стороны, этот ажиотаж осаждающих знаменитого пастыря толп — дикость. С другой — значит, люди здесь не только на деньгах и комфорте зациклены, но и духовность ищут. Стремятся к служению высокому и светлому.

Вот только плохо тут с этим. Официоз эту жажду не особо удовлетворяет. В итоге думающие и ищущие смысл жизни кидаются к тому бездушному суррогату, что предлагают народовольцы.

Но ведь и без официальной поддержки ничего не выйдет. Ни сил, ни средств не хватит.

Нет, надо, конечно, и тут действовать. Делать всё, что в наших силах. Но ведь это, как совершенно правильно заметила Мария Балашова — капля в море.

И, главное, там, наверху — никто не хочет что-либо менять. Слишком сложно и дорого. Вот только если этого не сделать...

Как, ну как до них достучаться? Мне хочется плакать от собственного бессилия!

Конечно же, я не рассказываю маме про погибшую Лизу. Может, и не узнает. Мы ведь переедем в конце лета.

Сейчас же я радуюсь тому, что в кои-то веки вижу маму счастливой. Она много гуляет на свежем воздухе и музицирует. Даже с девочками Закревскими начала заниматься. Учит их петь и двигаться под музыку.

Маша на удивление легко вливается в компанию сестёр. Натали отдаёт ей несколько Любочкиных платьев, и теперь совершенно не понять по внешнему виду, что девочка — из другого социального слоя.

Я привыкла думать, что в дореволюционной Российской империи царили сословные предрассудки и высокомерие высших по отношению к низшим. Подобное встречается, конечно. Но не всегда и не везде! Такое чувство, что это, казалось бы, устоявшееся веками обыкновение разрушается прямо на глазах. И никакой революции, оказывается, не нужно.

И всё же я с горечью осознаю, что явно не справлюсь в одиночку с переписыванием истории. Потому что времени остаётся слишком мало. А у меня нет никаких рычагов влияния на ситуацию. И неизвестно ещё, как выйдет с естественно-научным и при этом христианским журналом князя Вяземского и с моим проектом христианского общества поддержки учёных и исследователей Вселенной. И хватит ли этого вообще, чтобы переломить ситуацию?

Я опять вспоминаю слова Балашовой про закосневшую и не желающую перемен Церковь и то, как коллега Бориса сетовал, что в стране «всё прогнило». А ведь правда, так оно и есть! И это, пожалуй, основная причина конфликта, всё сильнее раскалывающего общество.

Мне очень по душе христианская концепция, что зло не имеет своей сущности, или природы. Оно — всего лишь отсутствие добра. Подобно тому, как тьма — отсутствие света.

Зло — противоестественное искажение бытия. Своего рода паразит. А вредители и паразиты очень некомфортно чувствуют себя в здоровой среде. И процветают лишь там, где для этого возникают благоприятные условия.

Так получается, самый радикальный и действенный рецепт против революции — оздоровление общества? Избавление от лжи, лицемерия, коррупции и несправедливости. Ну, по крайней мере смягчение всех этих негативных проявлений до такого уровня, когда они потеряют свою слишком разрушительную силу.

В этом плане я очень надеюсь на проект графа Строганова о защите прав наёмных работников. Его принятие в значительной мере выбьет почву из-под ног пропагандистов, подстрекающих людей разрушить до основания собственное государство.

А ещё я понимаю, что те же народовольцы на самом деле хотят добра. Того самого оздоровления общества. Справедливости, равноправия, достойной жизни для всех. Вот только охмурившая их тёмная сила внушает, что всего этого можно достичь исключительно путём разрушения. Путём уничтожения государства, веры, семьи. Она же умалчивает и о том, к чему может привести реализация их благих вроде бы намерений.

Но я-то знаю! И от этого ещё упорнее работаю над своей книгой о попаданке в прошлое. Да, выдуманный мир. Вот только все переживания героини я пишу с самой себя. Тут даже ничего придумывать не надо.

— Тебе надо учиться! — произносит Натали, когда мы садимся пить чай. — Ты обязательно должна получить высшее образование!

Я с ней, в общем-то, согласна. Вот только как? Получится ли у меня пойти в университет или на высшие курсы хотя бы с точки зрения финансов? Ведь помимо расходов на учёбу надо будет платить за квартиру. Покупать всё необходимое для жизни.

Да и на кого пойти? Профессии психолога здесь не существует. Попробовать на естественные науки или на физмат? Мне, конечно, всё это интересно, но не до такой степени.

— Моя кузина совершенно права! — поддакивает Борис.

— Я даже не знаю, куда податься! — растерянно произношу я.

— Может, филология? — предлагает Натали. — В конце концов, вы великолепно пишете!

— Верочка Новосельцева рассказывала мне про свою учёбу, — отвечаю я. — Она ведь как раз на филологическом. Но все эти древние языки — точно не моё!

— Что-то более материальное? — не отстаёт Натали. — Экономика? Юриспруденция?

— Ох, только не это! — восклицаю я.

— Из вас вышел бы замечательный педагог! — продолжает графиня.

— Слишком мелко для Надежды! — встревает Борис. — Она явно призвана рождать грандиозные идеи и вдохновлять людей!

Ну вот зачем он так? — недоумеваю я.

— Лично я вижу её скорее где-нибудь на философском факультете! — продолжает он.

Я едва сдерживаю смех. Ну, какой из меня философ?

— Вопрос лишь в том, принимают ли туда девушек, — задумчиво произносит Натали. — Далеко не все факультеты допускают к учёбе лиц женского пола!

— Печальная картина! — кривит лицо Борис. — Это однозначно надо менять! И, кстати, окончательное уничтожение подобной дискриминации стало бы большим шагом в разрешении пресловутого женского вопроса, которым так любят козырять народовольцы. Ведь правда, в данном случае нам нечем возразить на их упрёки!

Я понимаю вдруг, что мне начинает нравиться его идея. Пожалуй, именно образование на философском факультете реально поможет мне ориентироваться в сложнейшем мире произведённых человечеством идей и ценностей. К тому же научит адекватно формулировать и доносить до людей свои мысли.

Правда, как быть с христианством? Я бы хотела прежде всего в нём разобраться! Но тут уж явно только самообразование спасёт. Куда-куда, но в духовную семинарию меня точно не примут!

В голову приходят почерпнутые ещё в моём прежнем мире сведения об эпохе, в которую я попала. Да ведь впереди — так называемый «Серебряный век»! Интереснейшее время в истории русской культуры, во многом связанное с богоискательством и смелыми духовными поисками. И я могу вживую пообщаться со всеми этими мыслителями и поэтами!

От захватывающих перспектив у меня голова кругом идёт. И я тихонько произношу:

— А знаете, мне нравится предложение Бориса!

Я немедленно принимаюсь разузнавать про поступление в ВУЗ. В конце концов, здесь люди с высшим образованием имеют ого-го какой авторитет! Не чета моему прежнему миру, где оно практически полностью обесценилось.

Как же здорово, что Наденька Баратынская закончила классическую гимназию! Потому что её аттестат открывает дорогу к поступлению без экзаменов практически во все университеты и институты. Вот только на философский факультет, совсем недавно отделившийся от историко-филологического — действительно не принимают девушек!