— Пятьдесят рублей в месяц вас устроит? — спрашивает она.
— Да, вполне! — отвечаю я.
Даже не ожидала такой щедрости! Если всё сложится, через пару месяцев мы сможем переехать на более приличную квартиру. Правда, я уже знаю, что лучше подождать до конца весны. Тогда многие переселяются на дачи и в городе освобождается жильё.
Уже на следующий день прихожу в особняк Закревских. Знакомлюсь со своими ученицами. Старшая, Любочка — довольно бойкая, младшая — поспокойней.
Но, думаю, сработаемся! Я же психолог, в конце концов! Да и с детьми возиться всегда любила. Даже в родном мире. Пока мой брат в Питере жил — всё время с племяшкой нянчилась.
Затюканные, откровенно говоря, дети. Чопорная англичанка, похоже, держит их в ежовых рукавицах. Манеры и всё такое. Это хорошо, конечно. Но в меру.
Я вспоминаю детские игры. Специально изучала, когда одно лето подрабатывала вожатой в детском лагере. Жаль, что втроём далеко не во все поиграешь. Но мне всё равно удаётся расшевелить своих учениц. Надо, чтобы они с удовольствием ждали моих уроков.
Да и их я стараюсь поживее проводить. Выбираю самые интересные детские книжки для чтения. Мы даже маленькие сценки по ним ставим.
Девочки так смешно говорят! Постоянно вставляют английские слова. Хорошо хоть я изучала английский в родном мире. Наденька знает только французский и немецкий.
Кажется, ученицы меня полюбили! Любочка даже зовёт прийти на свой день рождения. Тащит меня за руку к маме и требует, чтобы она меня пригласила.
— Конечно, приглашаю! — улыбается Натали.
На миг мне становится немножко не по себе. Как отреагируют на моё появление другие гости? Впрочем, это их проблемы! И вообще, этот страх — не мой! Он остался от той, прежней Наденьки. А у меня теперь новая жизнь!
Ловлю себя на том, что иногда чувствую себя почти счастливой. Неужели всё правда налаживается?
Глава 21
Верочка Новосельцева приходит ко мне в гости. Опять зовёт меня на кружок. Играет с Карлушей. Он её помнит, оказывается!
— Надеюсь, ты готовишь доклад по женскому вопросу? — спрашивает она.
— Я целый рассказ написала!
— Дай посмотреть!
Я сую ей тонкую стопку исписанных листков.
— Да это же… Просто чудо! — восклицает подруга. — Ты обязательно должна это прочесть на кружке! И я попрошу Благовольского, чтобы он помог напечатать в каком-нибудь журнале. У него есть связи!
Опять Благовольский! Я так и не решила, стоит ли идти к нему на лекцию. Странный он какой-то. И привлекательный, и в то же время… опасный, что ли. Особенно если учесть разговоры про какие-то серьёзные дела. Только проблем с полицией мне не хватало.
Но, в конце концов, я ведь обещала Верочкиной маме. Она нам так много помогла!
Мы выходим прогуляться. Я пытаюсь донести до Верочки, что нельзя осчастливить людей насильно. Надо, чтобы они сами дозрели, поняли и изменили свою жизнь.
— Ну так мы и занимаемся главным образом просвещением! — отвечает она. Знаешь, сколько талантливой молодёжи отказывается от блестящей карьеры и городского комфорта и едет в глубинку простыми учителями или докторами?
Они не просто работают. Они служат народу, открывая ему глаза на правду!
Я искренне уважаю таких людей. Вот только где-то в глубине души шевелится подозрение, что их просто используют. Безжалостно эксплуатируют светлые и чистые порывы юных душ, страстно желающих служить добру.
С другой стороны, может, я себя просто накручиваю? Может, ничего и не происходит такого страшного?
Мы оборачиваемся на стук копыт.
— Жандармы… — цедит сквозь зубы Верочка.
Её взгляд пылает ненавистью.
А всадники очень даже ничего! — приходит мне в голову. Красивые, статные. Настоящие мужчины! Хотя глупо, конечно, по таким параметрам оценивать. Надо глубже смотреть.
Что они несут людям? Они-то сами, понятное дело, искренне убеждены, что защищают родину от опасных поджигателей. И в чём-то они действительно правы.
С другой стороны, тут процветают такие, как купец Михайла Петрович. Или жестокий управляющий Фомич, про которого рассказывал Федя. А то, что дети по шестнадцать часов работают, это как? Или жрицы любви, среди которых полно несовершеннолетних, попавших туда не от хорошей жизни? Стоит ли защищать такое?
Голова идёт кругом. Я опять начинаю во всём сомневаться. Когда-то в детстве я была уверена, что Октябрь 1917 — величайшее благо, изменившее к лучшему судьбы не только России, но и мира.
А потом, будучи подростком, прочитала «Архипелаг ГУЛАГ»… Там много вранья, конечно. И откровенно болезненных фантазий. Но даже если десятая часть описанных там ужасов имела место — это же недопустимо и бесчеловечно! А Гражданская война?
Мой отец пытался это предотвратить! Если бы его проект удалось реализовать, рабочие вряд ли стали бы слушать всех этих агитаторов!
А ведь он наверняка не один такой был. И мне, если честно, хочется присоединиться именно к этой партии! Ни с разрушителями до основания, ни с охранителями, игнорирующими реальные неустройства и несправедливость — мне точно не по пути!
— Ты всё-таки молодец, Надя! — отчего-то печально произносит Верочка. — Всегда была такой целеустремлённой. Ты правильно делаешь, что сначала хочешь встать на ноги. Не то, что я…
— Но что тебе мешает? — недоумеваю я. — Ты, тем более, в университете учишься!
— Ах, тебе не понять… Но знаешь, я даже завидую. Иногда действительно лучше не снимать розовые очки!
— О чём ты? — переспрашиваю я.
— Знаешь, когда я ещё верила в Бога, мне было так спокойно, так легко! Я понимала, как надо и как не надо. Была какая-то опора, система координат. Теперь же… Один мучительный раздрай в душе! И пропасть! Бездна!
— Но кто тебе не даёт опять поверить? Ну, или убедиться в противоположном мнении и успокоиться? Разберись в вопросе. Почитай книги. С людьми пообщайся. Есть же верующие по-настоящему.
— Если бы это было так просто…
Такое чувство, что подруга сейчас заплачет. Вот что мне ей сказать, а? Я ведь сама не верю!
Нет, я конечно верю, точнее, знаю даже, что что-то там такое есть. Народовольцы же учат, что человек умрёт, его съедят черви и больше ничего не будет. Вот это точно бред.
Там правда что-то есть! Но верить в Бога, святых, ангелов и чертей как-то не получается у меня.
— Благовольский… — всхлипывает Верочка. — Иногда мне кажется, что он — страшный человек! Но я ничего не могу с собой поделать! Потому что я… я… его люблю!
Я обнимаю её. Крепко-крепко. Прижимаю к себе. Мы стоим так прямо посреди тротуара. Ну и пусть! Обойдут, кому надо!
— Верочка, милая, ты такая хорошая, — тихо говорю я. — Ты меня спасаешь уже не в первый раз! И мне так горько, что я даже помочь тебе ничем толком не могу.
— Помолись за меня! — произносит вдруг она.
— Хорошо, — шепчу я.
Господи, если ты, конечно, есть, — мысленно произношу я. — Помоги, пожалуйста, моей подруге Вере! Пусть она либо будет счастлива с этим Благовольским, либо поймёт, что он — ей не пара. И без мучений, если можно. Она правда очень хорошая!
Дико это как-то, если честно. Я ведь правда не верю. Но, может, есть какая-то добрая сила, которая услышит?
Мы прощаемся. Я возвращаюсь домой. Надо книгу дальше писать. И подготовиться к завтрашним урокам. Придумать что-нибудь интересное для моих девчонок.
И ведь Любочкин день рождения же ещё совсем скоро! Надо подумать, что мне надеть. Хорошо хоть, подарок уже приготовлен.
Стою в парадной гостиной Закревских. На мне одолженные Верочкой серьги и ожерелье. Неприлично всё-таки совсем без всего. Я же дворянка!
Наде Сорокиной смешно. А Наденьке Баратынской — нет!
— Познакомьтесь, Наденька, это мой кузен Борис Вяземский! — произносит Натали.
Пол словно уходит из под ног. Перехватывает дыхание.
Нет, только не это! За что? Неужели неумолимая поступь Рока безжалостно протащит меня предначертанным путём и я ничего не смогу изменить?
